– Коль? – неуверенно позвал Сергей.

Николай не ответил. Он повернулся и медленно, как лунатик, пошёл не к выходу, а вглубь подсобки, к дальнему углу, где в полумраке вился толстый электрический провод, спускавшийся от потолочной лампочки к старому, ещё советскому рубильнику на стене. Провод был оголён в нескольких местах, изоляция потрескалась от времени.

– Коля, ты куда? – голос Витёка стал резким, испуганным. – Что ты делаешь?

Николай не слышал. Он встал под проводом, потянулся к нему. Его движения были неестественно плавными, будто он плыл под водой. Пальцы обхватили оголённые медные жилы.

– Брось, да он током убьётся! – закричал Сергей, делая шаг вперёд.

Но было уже поздно. Николай, не проявляя никаких признаков боли от удара током (позже выяснится, что рубильник был выключен), с нечеловеческой силой дёрнул провод. Он оторвался от потолка с сухим треском, посыпалась штукатурка. Держа в руках метровый отрезок провода, Николай, всё с тем же пустым выражением лица, ловко и быстро сделал из него петлю.

– Остановите его! – завопил Витёк, но сам застыл на месте, парализованный непониманием и ужасом.

Николай перекинул петлю через трубу парового отопления, проходившую под потолком. Встал на ящик из-под водки. Надел петлю на шею. Всё это заняло не больше десяти секунд.

– Нет! – крикнул Сергей, наконец бросившись вперёд.

Ящик с грохотом упал на бок. Тело Николая резко дернулось и повисло, слегка раскачиваясь. Раздался тихий, костный хруст. Его ноги в потрёпанных кирзачах дёрнулись ещё пару раз, потом замерли. В подсобке воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом трубы под тяжестью и прерывистыми, судорожными вдохами Сергея и Витёка.

Катя лежала на полу и смотрела на это. Шок от произошедшего с ней был мгновенно вытеснен, затоплен новым, невообразимым шоком. Она не понимала. Она видела, как Николай сделал петлю, как встал на ящик, как шагнул в пустоту. Но связь между её внутренним криком и этим действием не укладывалась в голове. Это совпадение. Должно быть совпадение. Он просто… сошёл с ума. Сейчас. На ровном месте.

Сергей первым пришёл в себя. Он подбежал к висящему телу, попытался обхватить его за ноги, приподнять, чтобы снять петлю.

– Витёка, помогай, чёрт! Деревня!

Витёк стоял, как вкопанный. Его взгляд был прикован не к Николаю, а к Кате. Его лицо было белым как мел, рот полуоткрыт. В его глазах читался не просто ужас, а полное, абсолютное прозрение. Он смотрел на неё, и Катя видела, как в его сознании складываются кусочки пазла: вчерашний случай, слухи о матери, и вот это – самоубийство на пустом месте, сразу после того, как они…

– Это ты, – выдохнул он. Не вопрос. Констатация.

– Что ты несёшь?! – рявкнул Сергей, безуспешно пытаясь удержать тяжёлое тело. – Помоги, я говорю!

– Это она, – повторил Витёк, отступая к двери. Его глаза не отрывались от Кати. – Она его заставила. Шепнула. Шепнула, и он… Ты видел? Он как кукла был. Как зомби.

– Заткнись и помоги!

– Я… я не буду его трогать, – пробормотал Витёк. Он нащупал ручку двери, рывком открыл её и выскочил в тёмный бар. Через секунду послышался звук хлопнувшей внешней двери.

– Витёка! Тварь! – закричал ему вдогонку Сергей. Он отпустил ноги Николая, тело снова беспомощно повисло. Сергей обернулся к Кате. Его лицо было искажено гримасой ярости и страха. – Что ты наделала, сука? Что ты сделала?!

Катя попыталась подняться. Руки и ноги не слушались, тело болело. Она опёрлась на локоть, не сводя глаз с качающегося в двух метрах от неё трупа. Фонарь под потолком, теперь висевший на оборванном проводе, раскачивался, и свет прыгал по комнате, то высвечивая синеватое лицо Николая с выпученными глазами и высунутым языком, то погружая его в тень.

– Я… ничего… – хрипло прошептала она.

– Врёшь! – Сергей сделал шаг к ней, но потом остановился, как будто упёрся в невидимую стену. Его взгляд метался от неё к телу и обратно. Страх пересилил ярость. Он видел то, что видел. И он не был пьян до беспамятства. – Всё ты. Ведьма. Проклятая ведьма, как и мать твоя.

Он отступил к двери, не спуская с неё глаз, будто она была диким зверем.

– Ты… ты этого не сделала, поняла? – сказал он, и в его голосе появилась отчаянная, торопливая нота. – Он с ума сошёл. Повесился. Сам. Ты ничего не видела, не слышала. И мы… нас тут не было. Поняла? Никого не было!

Он выждал секунду, как будто ожидая ответа, но Катя молчала, только смотрела на него своими огромными серыми глазами, в которых отражался прыгающий свет.

– Если кому слово… – он не закончил угрозу. Рванул дверь и исчез.

Тишина вернулась, теперь абсолютная, гробовая. Катя сидела на холодном полу, прислонившись спиной к ящикам. Перед ней раскачивалось тело Николая. Скрип трубы был единственным звуком. Запах – спермы, пота, страха – теперь смешался с новым, тонким и противным запахом – запахом опорожнённого в момент смерти кишечника.

Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни страха, ни отвращения. Была пустота. Та самая, в которую она пыталась сбежать во время насилия. Теперь она заполнила её целиком. Она смотрела на труп и думала об одном: о том моменте, когда из неё вырвался тот самый тихий вихрь. Она вспоминала его не как мысль, а как физическое ощущение – сжатие в груди, вспышку за глазами, внезапную, пронизывающую слабость. И затем – пустоту. И это… сбылось.

Она подняла дрожащую руку, посмотрела на неё. Та же рука. Та же она. Екатерина Лапина. Двадцатилетняя официантка из вымирающего городка. Сирота. Изгой. И теперь… убийца? Но она не убивала. Она только… пожелала. Сильно. Так сильно, что желание обрело плоть.

Мысли путались, распадались. Она вспомнила мать. Её предупреждения. Её страх перед собственной силой. «Оно как зверь. Если выпустить его – он съест сначала других, а потом тебя». Мать боялась. А она… она только что выпустила зверя. И он съел Николая.

Постепенно чувства начали возвращаться. Сначала физические: ломота во всём теле, тошнота, подкатывающая к горлу, головная боль, на этот раз не давящая, а острая, пульсирующая в висках. Потом душевные: леденящий ужас от осознания содеянного. И поверх всего – странное, чудовищное, но неоспоримое чувство… справедливости. Да. Он получил по заслугам. Все они получили бы по заслугам.

Она медленно, превозмогая боль и слабость, поднялась на ноги. Ноги подкосились, но она удержалась, ухватившись за стеллаж. Порванная одежда висела на ней лохмотьями. Она нашла на полу свой джинсовый жакет, накинула его, чтобы прикрыться. Потом подошла к телу. Подняла голову.

Лицо Николая было неузнаваемым. Сине-багровое, с точечными кровоизлияниями на веках и в белках глаз. Язык, тёмный и распухший, вывалился изо рта. В его остекленевшем взгляде застыло последнее, что он чувствовал – не боль, не страх, а ту самую пустоту, которую она ему послала.

Катя не почувствовала ни жалости, ни отвращения. Только холодную констатацию факта. Он мёртв. А она жива. И она сделала это.

Она обошла тело, подошла к двери. За барной стойкой царил беспорядок – недопитые стаканы, пепельницы, пустые бутылки. Всё как обычно после пятницы. Только за дверью в подсобке висел труп.

Катя подошла к телефону у кассы – старому дисковому аппарату. Подняла трубку. Палец сам потянулся к диску, чтобы набрать «02». Но остановился. Она положила трубку. Позвонить – значит вызвать милицию. Начнутся вопросы. Где были Сергей и Витёк? Что они делали здесь перед этим? Они, конечно, будут врать. Но её осмотрят врачи. Увидят следы. Может, даже поверят, что было насилие. Но тогда… тогда они спросят про Николая. И как она объяснит его самоубийство? А если Витёк или Сергей проболтаются про её «шёпот»? Их, конечно, не послушают, сочтут бредом пьяных или попыткой оговора. Но слухи поползут. Новые, страшные слухи.

Или… можно сделать иначе.

Она снова посмотрела в сторону подсобки. Идея сформировалась сама собой, холодная и чёткая. Не как план, а как инстинктивное действие, следующее из нового понимания себя и мира. Она больше не была беззащитной Катей Лапиной, над которой все могли издеваться. Что-то в ней сломалось и пересобралось по-другому. Она была тем, кого они всегда в ней подозревали. Той, кого они боялись. Ведьмой. И ведьма не звонит в милицию. Ведьма наводит порядок сама.

Катя прошла за стойку, нашла под ней фонарик. Надела перчатки, которые использовала для уборки. Вернулась в подсобку. Тело всё ещё раскачивалось. Она набрала воздуха в лёгкие, подавила новый приступ тошноты. Нужно было убрать ящик, на который он встал. Она откатила его в угол. Потом, избегая смотреть в лицо, обыскала карманы Николая. Нашла пачку сигарет, зажигалку, смятые купюры, ключи. Всё положила обратно, кроме ключей. Потом подошла к стене, к тому месту, где провод был вырван. Обрывки изоляции, куски штукатурки. Она собрала более крупные осколки, выбросила в ящик с мусором. Пыль стереть было невозможно.

Потом она подошла к двери, проверила замок – цел, не сломан. Значит, он вошёл сам. Или его впустили. Она вышла, закрыла дверь в подсобку. Теперь нужно было убрать любые следы своего присутствия здесь после ухода остальных. Она протёрла тряпкой места, к которым прикасалась – стойку, телефон, дверные ручки. Собрала свои разбросанные вещи – сумку, шарф. Пересчитала деньги в кассе, сложила в сумку. Всё как обычно.

И только потом она позволила себе уйти. Перед выходом она ещё раз обернулась, окинула взглядом тёмный, пропахший пивом и грехом бар. Всё выглядело как после обычной тяжёлой пятницы. Только за одной дверью висело молчаливое свидетельство того, что сегодня всё изменилось навсегда.

Она вышла на улицу. Ночь была по-прежнему ясной и холодной. Воздух, чистый и морозный, ударил в лёгкие, заставив вздрогнуть. Звёзды над Сосновском сияли с тем же безразличием. Катя глубоко вдохнула, потом выдохнула, и из её рта вырвалось облачко пара. Она посмотрела на свои руки в тонких перчатках. Они не дрожали.

Она пошла домой. Шла медленно, ноги были ватными, голова гудела от боли и перегруженности. Но внутри, сквозь шок и усталость, пробивалось новое чувство – не радость, не торжество. Спокойствие. Странное, ледяное спокойствие. Страх, который жил в ней годами, исчез. Его выжгла та самая ярость. Теперь на его месте была пустота, но не беспомощная, а наполненная новым знанием. Знанием о себе.

Она подошла к своему дому. Калитка скрипнула так же, как всегда. Войдя внутрь, она не зажгла свет. Разделась в темноте, бросила порванную одежду в угол. Потом зашла в крошечную ванную, включила воду. Стала под холодные струи, которые постепенно нагрелись. Она стояла долго, смывая с себя запах бара, чужих прикосновений, пот, страх. Смотрела, как вода, окрашенная в розовый цвет от ссадин и синяков, утекает в дыру слива. Её тело было картой перенесённого насилия. Но теперь эта карта казалась ей не свидетельством слабости, а знаком, отметиной. Как шрам после битвы.

Выйдя из ванной, она надела старый халат и пошла на кухню. Села у окна, за которым начинался лес. В доме была гробовая тишина. Она прислушалась к себе. Головная боль медленно отступала. Слабость оставалась, будто она перенесла тяжёлую болезнь. Но где-то в глубине, под рёбрами, чуялось тепло – остаточное тепло от того выброса. От силы.

«Я сделала это, – подумала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. – Я действительно сделала это».

И это была не мысль, полная ужаса или раскаяния. Это было просто признание факта, как признание того, что сегодня пятница, а завтра суббота.

Она думала о Сергее и Витёке. Они будут молчать. Они боятся. Но они знают. Они видели. И они – ещё живы. Мысль об этом не вызвала в ней новой ярости. Только холодное, отстранённое размышление. Они – проблема, которую нужно решить. Но не сейчас. Сейчас нужно отдыхать. Нужно думать.

Она вспомнила лицо матери в последние годы – измученное, с тёмными кругами под глазами, с постоянной дрожью в руках. Мать боялась своей силы. Пыталась её сдерживать. И это её сломало. Катя видела сейчас с предельной ясностью: сила – не бремя. Это инструмент. Опасный, да. Но инструмент. И если уж он у тебя в руках, нужно научиться им пользоваться. Не для того, чтобы прятаться. А для того, чтобы выжить. Чтобы навести порядок.

За окном где-то в лесу завыла собака – долгий, тоскливый вой. Катя вздрогнула, вернулась из своих мыслей в холодную кухню. Она поднялась, заварила чаю. Руки всё ещё были холодными. Но внутри уже не было той ледяной пустоты, что была сразу после случившегося. Теперь внутри зрело что-то новое. Твёрдое. Решительное.

Она допила чай, пошла в спальню. Лёгкая слабость всё ещё была, но она уже чувствовала, как энергия понемногу возвращается. Ложась в холодную постель, она снова увидела перед собой лицо Николая в петле. Но на этот раз это видение не вызвало страха. Оно вызвало… понимание. Понимание цены. Понимание ответственности.

«Шёпот, – подумала она, закрывая глаза. – Это был шёпот. Только не голосом. Чем-то другим».

И засыпая, она впервые за много лет не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя той, у кого в руках оказалось оружие. Страшное, неизученное, но оружие. И она знала, что с этого дня всё будет иначе.