Посвящается сестре и брату

Читатель, за нашим столом тебе оставлено местечко.

– Всегда вам рады, ― добавляет мать.

Маурис Килмен Гевара.

Поздний ужин в Северных Аппалачах

Серия «Имена. Зарубежная проза»

Amy Jo Burns

MERCURY

Перевод с английского Наталии Флейшман

© Amy Jo Burns, 2023

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Меркьюри

Глава 1

Уэйлон Джозеф с дымящейся сигаретой быстро присел на корточки за трибуной бейсбольного поля, прячась от жены.

В июньском небе висела дневная луна, а под ней играли в бейсбол мальчишки. То и дело над полем проносился мяч и в воздухе мелькали маленькие перчатки кэтчеров. Весь остальной парк, разбитый здесь, в южной оконечности Меркьюри, ― с затхлым прудом и покосившейся беседкой, ― как будто отступил от стадиона. Межштатная магистральI-80 тянулась совсем рядом ― к ней вела обсаженная кедрами дорога, ― и все же Уэй сейчас не слышал ни громыхания, ни рева моторов проносящихся по ней грузовиков.

Воздух вокруг казался тяжелым и густым. Как мед. Как вожделение.

Уэйлон постучал пальцем по «салемской» сигарете, стряхивая на землю пепел. «Сегодня, ― сказал он мысленно. ― Сегодня ты должен все ей сообщить». То же самое говорил он себе вчера. И позавчера. И каждый день с того момента, как последний раз наведался в банк.

Меж тем сквозь заржавелую обшивку трибуны стало видно Марли ― подернутая желто-рыжими разводами планка разделяла ее точно пополам. В ярко-розовой тренерской бейсболке и джинсовых шортах, с развевающимися на ветру золотисто-каштановыми волосами, она казалась едва достигшей восемнадцатилетия ― как в ту пору, когда Уэйлон в нее влюбился. Когда была школьной любовью не его одного.

Марли высоко вскинула руку, и команда восьмилетних мальчишек замерла в ожидании, что она скажет.

– Собрались, пацаны! ― крикнула она игрокам в дальнем конце поля.

Воздух разрезал резкий звук ― бэттер^[1] команды противника высоко отбил мяч. Центральный принимающий мяч поймал, и на этом иннинг завершился.

Уэйлон прижался лбом к горячему металлу трибуны. Хватило всего пары слов из уст Марли, чтобы мальчишки сконцентрировались. Она умела управлять людьми ― хоть и сама порой того не замечала. За минувшие восемь лет в их браке столько всего крутилось вокруг силы и влияния. Кто ими обладал, кто их лишался. Этакое зыбкое, постоянно меняющееся положение весов.

Ликующе вскрикнув, Марли выхватила из ближней стайки игроков мальчонку и усадила себе на бедро. Сделала она это так легко и радостно, будто вся жизнь являла собой нескончаемый праздник и светлый летний день. Даже ногти у нее на ногах были выкрашены ярко-розовым цветом. Уйэлон же лишь испускал зловонный дух в своем заляпанном смолой рабочем костюме и грязных ботинках. Прочие отцы ― мужчины, с которыми Уйэлон когда-то ходил в старшую школу и у которых хватало сейчас смелости сидеть на трибуне, а не трусливо прятаться за ней, ― дружно зааплодировали его сыну, когда тот появился у скамейки запасных.

– Зоркий глаз! Отличный глазомер! ― выкрикивали они, когда судья засчитал команде два мяча подряд, притом у самих отцов глаза не отрывались от покатого бедра Марли в шортах, от ее оголенных по жаре ног.

«Похотливые шакалы, ― думал Уэйлон. ― Прям все до единого».

Не зная об этом, Марли сунула в рот новую пластинку мятной жвачки. Когда сын занял на поле место подающего, в ее блестящих глазах Уэй увидел огонек надежды. Как будто в этом мальчишке Марли находила все недостававшие Уэйлону добродетели. И действительно, парень был ими наделен сполна. Веснушчатый и храбрый, как Марли, безоговорочно преданный и честный. На поле он отбивал самые сложные мячи так, словно его сердце никогда не знало горя, обегал базы так, будто время для него не способно было истечь. Он был таким, каким всегда мечтал стать Уэйлон.

После вчерашнего дождя поле было еще мокрым. Тео легонько постучал металлической битой по бутсам, стряхивая грязь с шипов подошв ― в точности как делал Уэйлон, когда был юн и вечно норовил ломануться напрямик, перемахивая все те же самые заборы. Президентом в ту пору был Джордж Буш-старший, вторгшийся на Ближний Восток. Теперь на дворе стоял 1999-й, и его тезка-сын объявил о намерении баллотироваться в президенты и закончить войну, развязанную отцом. Как-то даже не по себе, подумал Уэйлон, когда подобное наследие передается от отца к сыну.

Тео сейчас принимал собственную эстафету в давно сложившейся традиции семейства Джозеф, когда дети разочаровывались в своих отцах. Мик Джозеф ни разу не ходил на бейсбольные матчи, где играл Уэйлон. Он постоянно бывал занят: мазал никому не нужной краской каждый штакетник в городе и оглашал окрестности мрачными предзнаменованиями песниBad Moon Rising.^[2] Впрочем, сейчас Уэйлон уже задался вопросом: а не прятался ли часом Мик где-нибудь позади трибун, как сейчас он сам?

Когда-то Уйэлон поклялся, что жизнь Тео не будет похожа на его собственную, что у того будет отец, который станет им похваляться и бурно радоваться его успехам.

Забавно, что ничего из этих обещаний не вышло.

На солнце ненадолго наползло облако, и третий мяч лихо отлетел от биты в руках вставшего наизготовку Тео, угодив прямо в перчатку кэтчера. Мальчик тут же помчался к матери. Марли шепнула ему что-то на ухо и стукнулась с ним кулачками. Наблюдая за ними, Уэйлон чувствовал, как пусто и заскорузло становится у него на душе. Тео так похож был на Марли, особенно когда она смеялась! Пусть даже Уэй уже и не мог вспомнить, когда она смеялась последний раз.

Он провел ладонью по лицу, пытаясь объективно представить, что за семья у них сложилась, пока он лазал по крышам. В свои двадцать шесть они с Марли были еще достаточно молоды, чтобы успеть залатать то, что сгоряча порвали. И наблюдая, как его жена с безграничной нежностью провела кончиками пальцев по щеке Тео, Уэй почти даже поверил, что возрождение возможно.

«Уэй, ― сказала ему Марли когда-то давно, когда они лежали в постели холодной зимней ночью, ― мне кажется, это хорошо, что ты боишься». Стоило ему тогда прислушаться к ее словам.

Из жалости к себе Уэйлон хотел было закурить вторую сигарету, как вдруг услышал пронзительную трель. Телефон-автомат у него за спиной нарушил редкое мгновение тишины, и все болельщики оглянулись в его сторону. Вот же невидаль! Хотя, конечно, звонящий таксофон в таком местечке был словно снегопад в июле.

Для Уэйлона же звонок не предвещал ничего хорошего. Несомненно, он понадобился старшему брату Бэйлору, чтобы в очередной раз идти исправлять то, что отчебучил их отец.

Ветеран Вьетнамской войны и самопровозглашенный мэр, Мик Джозеф считался живой достопримечательностью города Меркьюри. Что говорить ― только вчера, разъезжая по улицам на стареньком фургоне «Шевроле Астро» с притороченной сверху лестницей, он застопорил дорожное движение, остановившись прямо посреди дороги, чтобы поднять свалившиеся с головы очки. Если бы подобным его косяки и ограничивались, Уэйлон бы и не парился. Но за свою жизнь его отец понатворил дел, на которые потом ему было наплевать. Дом, брак, сыновья. Мик вечно смешил людей. А еще всегда брал то, что хотел. Держался он франтовато, имел подмоченную репутацию донжуана и постоянно спускал деньги на ветер.

Интересно, подумал Уйэлон, какую вдовушку он на этот раз терроризировал, закидывая пошлыми любовными записками и стуча в дверь в четыре утра с дохлым букетом пеларгоний, что еще впотьмах надрал у себя на клумбе? Или какой счет демонстративно отказался оплачивать ― за воду или за газ? Или, быть может, снова сорвал проповедь пресвитерианского пастора, поднявшись посреди службы и растопыренными пятернями вдарив по клавишам стоящего там сбоку пианино?

Все вокруг сходились во мнении, что такого типа, как Мик, надо держать под замком. И приструнить его должен был кто-то из троих сыновей.

Уйэлон, который чувствовал себя проклятым с той самой минуты, как мать окрестила его «ответственным сыном», понимал, что задача эта ляжет именно на него. Тяжесть своей миссии он ощущал в золотом нательном крестике, который ни разу не снимался с тех пор, как мать повесила десятилетнему Уэю его на шею. Бэйлор, который был выше его и старше на тринадцать месяцев ― их грозная сторожевая башня и дозорный, ― подобной безделушки от матери не получал. Да и Крошка Шэй ― девятнадцатилетний уже парень, младший из братьев, ― по-прежнему считался отцовской отрадой. Почти как и Тео для Уэйлона, он заключал в себе все надежды и чаяния отца и ни единого сожаления.

В общем, именно Уэйлону приходилось разгребать обычно весь бардак. В точности как когда-то ребенком в доме Мика Джозефа, он вынужден был прибираться за отцом, когда тот проливал молоко и не удосуживался убрать за собой. Уэйлон терпеть не мог это тогда и ненавидел теперь. И все же Уэя, любившего, чтоб все было благополучно, точно так же, как в детские годы, тянуло исполнить свою роль. Из всех братьев он был первым, кто не выдержит и помчится убирать. Фамилия «Джозеф» по-прежнему что-то да значила для него, пусть даже он уже и сам толком не знал, что именно.

Уэйлон проигнорировал трезвонивший таксофон. Кто-то пустил мяч горизонтально по прямой, игрок первой базы его поймал, сделав третий аут, и команда Марли вновь завладела полем. Четвертый иннинг пошел? Или уже пятый? Уэй сбился со счета.

Марли повернула обратно к трибуне, и Уэй торопливо пригнул голову, пока она его не заметила. Глядя на жену из-за скамей, Уэйлон сознавал, что, встань перед ним еще раз выбор, он выбирал бы эту женщину снова и снова ― пусть даже сама она, возможно, считала, что он кого-то бы ей предпочел. Вот только в ее глазах он по-прежнему видел предательство. Такой и была правда их отношений: расчетливые сердца, переменчивая верность. Отчаянная попытка удержаться друг за друга. Попытка, имеющая так мало шансов на успех.

Телефон-автомат было умолк, но через несколько мгновений затрезвонил снова.

Точно медведь, пробуждающийся после зимней спячки, Уэйлон распрямился во весь рост и потянулся, после чего побрел-таки к таксофону, чувствуя, как пятьдесят пар глаз прожигают ему спину. Снял трубку на середине гудка. И впервые брат на другой конце линии даже не заикнулся об отце.

Мик Джозеф, который не имел достаточно средств, чтобы учиться в колледже, и вместо этого прочитал несколько энциклопедий, любил говаривать, что, когда человек чего-то не знает, он легко может оказаться в дураках. Однако в ситуации Уэйлона исход был куда более обидным: в дураках он оказался потому, что думал, будто бы все знает, хотя на самом деле это было совсем не так.

Уэй полагал, что его собственные тайны ужаснее, чем у кого-либо в семье. Но он ошибался.