– Меня зовут Дафна Кларк, – мой голос звучит так отстранённо и скучающе, что учительница просто не отваживается спросить у меня что-нибудь о моих увлечениях или интересах. Поэтому я с всё тем же безучастным видом сажусь обратно на свой стул.

– Меня зовут Эмили Смит, и я преподаю английский язык и литературу. Ну что ж, начнем урок, – она коротко говорит, а затем начинает рассказывать материал сегодняшнего урока, на который мало кто из присутствующих обращает должное внимание.

Я слушаю лепет учительницы вполуха и непрерывно смотрю в сторону окна. Несмотря на то что эта школа мне абсолютно не нравится, я всё же должна признать, что её территория неподражаемо красива. Она находится на окраине Нью-Йорка, а вокруг окружена густым лесом, что создаёт особую чарующую атмосферу. Я не раз задавалась вопросом во время уроков: «А можно ли там прогуляться?». Но я полна сомнений на этот счёт, потому как в целях нашей безопасности территория школы ограждена неприступным забором. Однако…

– Мисс Кларк, может, Вы прекратите созерцать парковку и уделите нам хотя бы крупицу Вашего драгоценного внимания? – вырывает меня из потока мыслей голос учительницы.

Быть остроумной у неё выходит не лучше, чем у полена, но ещё одна девушка решает добавить свой едкий, но не менее удачливый комментарий.

– Мисс Смит, разве Вы не видите, что ей по-прежнему неловко среди нас? Оставьте бедняжку в покое, и, быть может, к четвергу она всё же заговорит, – шатенка говорит с подчёркнутой учтивостью и с умело прикрытым глумлением в голосе.

– Дженнифер, уймись, – Кристиан с недовольством обращается к девушке, заступаясь за меня, но та не реагирует.

Я смеряю раздражённым взглядом некую Дженнифер, и в ответ она с притворной приветливостью мне улыбается. Что ж, судя по пустоте в её глазах, а также высказанному ранее оскорблению, особым интеллектом она не отличается. Как-никак, чтобы унизить ученика данного заведения, ссылаясь на его неспособность за себя постоять, надо в самом деле отличаться не шибко высоким интеллектом.

– Мисс Кларк, так Вы ответите на мой вопрос, или нет? – игнорируя комментарий моей одноклассницы, учительница обращается ко мне с натянутой улыбкой.

– Нет, мисс Смит, – я с непричастным видом даю ответ, и впредь учительница не предпринимает провальные попытки отвлечь меня от мыслей.

Когда до конца урока остаются считанные минуты, мисс Смит поспешно озвучивает задание на следующую неделю и затем садится за свой стол, заполняя бумаги. Все торопливо складывают вещи в рюкзаки, срываясь при этом на неуместно громкие смешки, и я бросаю в их сторону негодующий взгляд. Никогда не любила шумных людей.

Стоит классу наконец наполниться трелью звонка, как мои одноклассники со скрипом стульев вскакивают и беспрепятственно спешат к выходу из кабинета. Но когда я следую их примеру и прохожу мимо учительского стола, мисс Смит, не отрывая взгляд от журнала, строгим голосом просит задержаться ненадолго.

– Что-то не так, мисс Смит?

– Да, мисс Кларк, и это Ваше поведение на моём уроке. Я понимаю, что это Ваше первое занятие, но это не говорит о том, что Вы можете вести себя подобным образом. Будто я для Вас не существую, а мой авторитет можно с лёгкостью подорвать перед целым классом. Прошу Вас проявить уважение ко мне и моему предмету. Надеюсь, Вы меня услышали, и подобное больше не повторится. А теперь можете идти, – она указывает в сторону двери, и я покидаю класс с закатанными глазами из-за её предчувствуемой предвзятости, которая в будущем мне ещё здорово аукнется.

Моё желание сходить в лес к середине учебного дня никуда не пропадает, а лишь усиливается, и поэтому я выхожу во внутренний двор с намерением узнать, возможно ли покинуть территорию школы без лишних помех. Я прохожу мимо столиков и иду в сторону сада, где в солнечные дни школьники предпочитают проводить перемены. Оглянувшись вокруг, у меня от изобилия зелени и завораживающего шума журчащего неподалёку родника создаётся впечатление, будто и не школа это вовсе. Но стоит мне дойти до конца сада, как моё восхищение этим местом резко сменяется отвращением.

Помимо громких компаний друзей, некоторые из которых не стесняются баловаться лёгкими наркотиками на виду у всех, здесь также встречается неприятное количество влюблённых пар, которые не видят ничего зазорного в том, чтобы пылко продемонстрировать окружающим свои чувства к партнёру.

Если вдруг у меня когда-то появится парень, и моё поведение хотя бы отдалённо будет схоже с этой похабщиной, то я себя ни за что не прощу и навеки утрачу к себе всякое уважение.

Не желая здесь задерживаться дольше нужного, я торопливо прохожу элитный школьный бордель и выхожу из сада. И спустя несколько шагов упираюсь в высокий кирпичный забор. Не знаю, на что я рассчитывала, но всё же мне хотелось прогуляться по лесным тропинкам, вместо того чтобы одиноко сидеть в углу коридора, как какой-то лузер. Но школьная администрация посчитала это слишком опасным занятием, а потому я вынуждена найти себе другое занятие.

Какое-то время я бесцельно брожу вдоль забора в надежде отыскать лазейку, с помощью которой я смогу улизнуть с территории школы. Но, увы, на заборе нет даже малейшей трещинки, которая в будущем может разрастись в небольшой пролом.

Когда я, потеряв всякую надежду, уже собираюсь повернуть обратно, то вдруг недалеко от себя замечаю старое деревянное сооружение. Его явно давно забросили и забыли, потому как стены здания покрыты полопавшейся в некоторых местах тициановой краской, а прогнившая деревянная дверь находится под заржавевшим замком, который не трогали, вероятно, вот уже как несколько лет. Я подхожу ближе и присаживаюсь на прогнившие доски хилой лавочки, которая так контрастирует с окружающим шиком и доведённой до идеала роскошью. И скромная улыбка тут же растягивается на моих губах. Впервые с начала учебного года я чувствую себя на своём месте.

Не выношу, когда меня охватывают столь уничижительные мысли, однако от истины не убежать. Быть может, я и живу в многомиллионном особняке с десятком прислуги, которые по щелчку пальцев терпят и выполняют мои капризные прихоти, однако воспоминания о голодной нищете всегда будут отрезвлять и напоминать мне о моём месте в этом мире.

Я не была рождена в достатке и комфорте. Мне всё также некомфортны официальные приёмы и устоявшиеся требования к будущим наследникам компаний, с которыми я по-прежнему не до конца знакома. Для меня такая жизнь всё также противоестественна и непонятна. И не важно, как яро Ричард пытается приобщить меня к чуждым мне порядкам и неписаным законам, ибо я всегда буду мыслями и сердцем в бабушкином доме, из которого меня семь лет назад забрала её скоропостижная смерть.

«Какой необычный цвет», – проносится у меня в голове отвлекающая от по-прежнему ранящих воспоминаний мысль, когда я смотрю на выцветшую от палящего солнца краску.

Я с детства имею талант к рисованию, а благодаря тому, что сейчас нет нужды считать каждую потраченную копейку, я могу попросить купить мне не самую дешёвую акварель, а качественную гуашь и масляные краски. И отныне я рисую не на клочках бумаги, а на холстах. В новом особняке Ричард выделил мне целую комнату под мастерскую, где я могу запереться до самой ночи и рисовать.

Но недолго я любуюсь получившимся цветом краски, потому как мне на глаза попадается скандальная выцарапанная надпись на стене. А затем ещё одна, и ещё. Многие из них нельзя прочесть, потому как они слишком стары, а некоторые буквы и вовсе с трудом удаётся распознать из-за особенности почерка. Но сбоку от меня есть разборчивая, аккуратно выцарапанная надпись: «Элеонор Ривера – шлюха». Все надписи идентичны друг другу, меняется лишь почерк и имя девушки. Я недовольно хмурю брови. Что это за место такое? Я надеялась, что сюда никто из школьников не забредает.

– Не возражаешь? – я неожиданно слышу чей-то хрипловатый голос неподалёку от себя и оборачиваюсь к источнику звука.

– Садись, – я отвечаю, когда смотрю на стоящую у другого конца лавочки девушку.

– Спасибо, – она благодарит, когда присаживается подле меня, и заправляет за ухо прядь кудрявых волос цвета тёмного золота. Незнакомка опускает взгляд на носки лаковых туфлей, которыми она ритмично постукивает по земле, и поджимает губы. Вероятно, она, также как и я, искала уединение от школьной суеты, но потерпела неудачу и оттого вздыхает. – Я Элеонор, кстати, – спустя недолгое молчание она представляется и пытливо смотрит на меня, ожидая, когда я назовусь.

– Дафна, – я сухо отвечаю, но вдруг вспоминаю про вульгарную надпись, и во мне зарождается любопытство.

Я поворачиваю голову в её сторону, а затем перевожу взгляд на стенку сарая, которая находится прямо за её спиной. Интересно, не о ней ли шла речь в свежей надписи? Когда же сама Элеонор замечает, куда устремлён мой взгляд, то издаёт звонкий смешок и утвердительно кивает головой.

– Да-да, та самая Элеонор, – обернувшись, она взглядом скользит по надписи. – Когда я, напившись в хлам, легла в одну постель с Ривеном, моё имя уже через несколько недель было здесь. Какая разница. Ты бы всё равно от кого-то это услышала, – она пожимает плечами, объясняя своё откровение.

– Думаешь, это он его нацарапал?

– Нет. То есть, не думаю, что он. Меня немного недолюбливают, так что любой мог написать моё имя на «Стене шлюх», – уклончиво отвечает она. – Видишь ли, у него есть пара тайных обожательниц. Так что это их способ меня унизить, – она пожимает плечами, а после достаёт небольшой нож, что замаскирован под гребень для волос, и стирает своё имя.

– Разве это не бессмысленно? Какое им дело до одной несчастной ночи, если после случившегося вы не вместе?

– Боюсь, здравый смысл не применим к тем девушкам, которые творят подобное, – она говорит, указывая на остальные надписи. – Они настолько неуверенны в себе, что любая девушка для них становится ненавистной соперницей, которую нужно немедленно уничтожить. Видела утреннюю потасовку десятиклассниц? – Элеонор спрашивает, и я киваю.

– Не смогли решить, чья очередь встать на пьедестал вселенского обожания?

– Вроде того. Выяснилось, что они обе неровно дышат к Ривену, и в итоге годы дружбы они решили променять на радужную иллюзию взаимной симпатии и бросились друг на друга, – с улыбкой говорит она. – Ты, кстати, знаешь его? Ривен Стоун. Высокий такой рыжий с британским акцентом. Он ещё всегда носит перстень-печатку на мизинце левой руки.

– Думаю, что да. Я с ним не общалась, но не заметить его высокомерие было бы невозможным, – я припоминаю дружка Кристиана, который имеет привычку прокручивать упомянутое кольцо в моменты задумчивости.

– Это точно, – Элеонор фыркает с усмешкой на губах. – Ривен никогда не умел производить правильное впечатление о себе при первой встрече, – она добавляет, а затем бросает быстрый взгляд в сторону часов, которые находятся на здании школы. – Урок начнётся всего через несколько минут. У тебя что по расписанию стоит?

– Физкультура, – я с объяснимым недовольством отвечаю.

– Правда? И у меня тоже, – Элеонор говорит с заметным воодушевлением, после чего вместе со мной поднимается со скрипучей лавочки. – Что ж, в таком случае нам лучше поспешить, если мы, конечно, не хотим, чтобы Тронутый заставил нас пробежать штрафной круг вокруг территории школы за опоздание на его урок.

Стоит Элеонор упомянуть о последствиях запоздалого появления в спортивный зал, как я шумно сглатываю и, невзирая на откровенное нежелание мчаться по школьным коридорам, в конечном итоге следую примеру Элеонор, которая за пару минут до урока срывается на стремительный бег. Оказавшись в наполовину опустевшей раздевалке, я торопливо меняю рубашку с юбкой на спортивные шорты и футболку и в компании всё той же Риверы спешу в сторону спортзала, ибо бегать вокруг школы мы ой как не хотим. Стоит массивной двери захлопнуться за нашими спинами, как раздаётся оглушительный звонок. Успели.

Первую часть урока за каждым учеником пристально наблюдает Тронутый – учитель физической культуры, который обзавёлся данным прозвищем исключительно из-за несговорчивого характера и заоблачно высоких требований к игрокам баскетбольной команды, тренером которой он выступает последние три года. Он, будто в попытке наглядно продемонстрировать весь сволочизм своей натуры, даёт нам ничтожные пятнадцать минут на выполнение целого комплекса упражнений. А после, став свидетелем всеобщего провала, он нещадно бранит нас за неспособность выполнять даже простейшие указания. И если бы не вломившиеся с грохотом баскетболисты, которые с первых секунд своего появления завладели его вниманием, мы бы так и продолжили слушать никому не интересные поучения старого ворчуна.

Воспользовавшись отвлечённостью учителя, который принялся толкать баскетболистам пафосную речь о грядущих соревнованиях между школами, я, как и большая часть не вовлечённых в происходящее учеников, сажусь на лежащие у стен маты. Элеонор следует за мной, и я не в силах удержаться от озадаченного взгляда. Не думала, что мимолётная беседа во время школьной перемены автоматически делает из нас подружек.

Когда учитель заканчивает с наставлениями и баскетболисты делятся на две команды, среди сидящих на матах зрителей поднимается возбуждённый гул. Ведь что может быть более захватывающим, чем потные и нервные подростки, гоняющиеся по паркету за оранжевым мячом, не так ли?

Когда напряжённая, по мнению большинства, первая половина матча заканчивается с преимуществом команды Кристиана, и все игроки расходятся по залу, чтобы передохнуть, я остаюсь под настоящим впечатлением от увиденного. А всё потому, что мой братец, будучи ещё той косорукой клячей, забросил больше всех мячей.

– Так! А вы почему расселись? – Тронутый восклицает, стоит его взгляду остановиться на сидящих на матах учениках. – Не помню, чтобы я давал вам команду отдыхать. Так что встаём и начинаем бег. А кто решит отлынивать – будет наматывать круги вокруг школы до рассвета. Теперь начали!

После нешуточной угрозы многие с охотой приступают к бегу. Я также выполняю задание, однако всеобщий энтузиазм не разделяю, ибо, будучи совсем неспортивным человеком, уже через минуту бега готова рухнуть на паркет. Дыхание сбивается, а в груди горит. Я пытаюсь не отставать от других, но всё равно замыкаю круг в числе последних, отчего Тронутый разочарованно качает головой и жестом велит поднажать. Поначалу я пытаюсь ускориться и правильно дышать, но спустя всего минуту кто-то сзади хватает меня за руку, и я резко, едва не падая на колени, вынужденно замираю. Не глядя на того, кто рискнул столь грубым образом меня остановить, я вырываю запястье и оборачиваюсь с недобрым видом. Не переношу прикосновения чужих людей.

– Не злись. Это всего лишь я, – слышится насмехающийся голос Кристиана, который примирительно поднимает руки вверх, и я, переведя дыхание, чуть успокаиваюсь.

– Что на этот раз тебе от меня надо? – я спрашиваю его и поправляю растрепавшийся за время бега хвост.

– Давай сначала выйдем.

– Это ещё зачем?

Я удивляюсь, но в ответ братец только незаметно выводит меня из спортзала в опустевший коридор. Я не возражаю против его загадочности, однако исключительно потому, что с куда большим желанием минутку потолкую с ним, чем продолжу бег. Ведь ещё секунда – и я непременно умру от кислородного голодания прямо на полу.

– Ну и о каком пособничестве в грядущем безрассудстве ты хочешь меня попросить? – я задаюсь вопросом, предугадывая причину нашего разговора, и складываю руки на груди.

– Ничего сложного. Я просто хочу попасть на вечеринку Ривена, но родители меня туда точно не пустят. Поэтому мне нужно, чтобы ты притворилась, будто Тронутый окончательно свихнулся, и моя сегодняшняя тренировка по баскетболу продлится до позднего вечера, – он отвечает с ложным предчувствием моего согласия, и я с трудом сдерживаю гримасу. У меня нет совершенно никакого желания оказывать ему какую-либо помощь в посещении очередной попойки, поскольку в прошлый раз он пьяный сел за руль и, сдав от большого ума назад, врезался в гараж чужого дома. – Я знаю, что последняя вечеринка закончилась… весьма неудачно. Но обещаю, в этот раз я вернусь домой на заднем сиденье такси. За руль не сяду.

– Тебе ума не хватит, чтобы элементарно утаить от родителей готовящуюся твоим другом вечеринку. Ричарду понадобится задать два наводящих вопроса о тренировке, и ты получишь очередную затрещину за попытку ему соврать, а я – выговор за пособничество.

– Ну, вот опять ты за своё! – бурно не соглашается с моим отказом братец. – Папа скорее руку на отсечение даст, чем тебя за что-то по-настоящему отругает. Так что могла бы и воспользоваться своей вседозволенностью и помочь мне повеселиться с приятелями по команде. А если ты не хочешь что-либо делать без выгоды себе, то я могу тебя с собой взять. Познакомлю с парой девушек, которые разделяют твою нелюдимость. Авось подружитесь, и ты наконец-то из своей спальни начнёшь выходить.

Я смотрю на братца убийственным взглядом холодных глаз. В понимании большинства отчаянная просьба в оказании жизненно важной услуги должна заключать в себе лесть, мольбу и раболепное угодничество. Кристиан же, в свою очередь, подкрепил свои слова неприятным обвинением, оскорблением и упрёком. И после высказанного он в самом деле продолжает смотреть на меня с картиной убеждённостью в моей терпимости и любезности, что просто нелепо. Мы больше шести лет живём с ним под одной крышей, а он по-прежнему не изучил мою натуру. Я же, в свою очередь, знаю его достаточно хорошо, чтобы ни капли не удивиться его неистовой реакции, которая в ответ на мой короткий и не терпящий возражений отказ начинается со слов: «Ах ты ж блядская малявка».

Звенит звонок с урока и относительно заглушает отборную брань моего братца. Я секунду наблюдаю за картинным отчаянием на его лице, а затем, не желая выслушивать изобилие сквернословия, удаляюсь в сторону раздевалок, чтобы принять освежающий душ и переодеться.

Когда наступает час последнего урока, я откидываюсь на спинку стула и смотрю в сторону окна. Вопреки всем прогнозам синоптиков на небе сгущаются грозовые тучи. Я мечтательно прикрываю глаза и с надеждой думаю о грядущем дожде. Люблю, когда в воздухе повисает влага и улицы пустеют от людей. Становится как-то уютно и спокойно на душе. В детстве я не раз отпрашивалась у бабушки прогуляться под тёплыми каплями летнего дождя, и она всегда мне разрешала. И это вопреки тому, что она была строгой и порой даже суровой женщиной. Ричард же, в свою очередь, категорически против подобных прогулок, а потому глаз с меня не спускает, параноидально оберегая даже от холодных капель воды из крана.

В конце концов, когда до конца учебного дня остаётся всего пара минут, по всему классу разносится шум того, как тяжёлые капли барабанят по окнам, а над разгорячённым за целый день асфальтом поднимается туман. По всей видимости, начался первый осенний ливень. На моих губах плавно растягивается блаженная улыбка, и я надеюсь, что дождь не стихнет в следующие полчаса.