— Послушайте, — я шагнула вперёд, оказываясь между ним и ведьмой. — Я понимаю, что у вас... история. Но мне нужна помощь. Меня укусил грим. — Я сдернула куртку с плеча, обнажая почерневшую, вздувшуюся рану. — Яд уже в крови. Если вы не поможете, я умру. Через день. Может, меньше.

Женщина посмотрела на рану. Видела, как её взгляд задержался на почерневшей коже, на тёмных венах, расходящихся от центра.

Что-то дрогнуло в её лице.

Потом снова окаменело.

— Не моя проблема, — бросила она холодно. — Ты связалась с фейри — сама виновата. Умри с ним. Может, хоть так мир станет чище.

Ярость вспыхнула во мне — горячая, ослепляющая.

— Да пошла ты! — рявкнула я, шагая вперёд. — Я не просила вязаться во всё это дерьмо! Я просто оказалась не в том месте не в то время! — Голос сорвался, задрожал. — Я не хочу умирать. Не так. Не от чёртова яда, который сжирает меня изнутри!

Молчание.

Женщина смотрела на меня — долго, пристально. Видела, как в её глазах боролись эмоции. Гнев. Презрение. И что-то ещё. Что-то похожее на... жалость?

— Пожалуйста, — прошептала я, и последние остатки гордости рухнули. — Я умоляю. Помогите мне. Мне всего двадцать пять. Я не хочу гнить заживо.

Безмолвие затянулось. Вечность.

Потом женщина выдохнула — долго, устало.

— Чёрт, — пробормотала она, потирая переносицу. — Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Она повернулась к полкам, начала доставать банки — быстро, резко, со злостью, которая читалась в каждом движении.

— Я помогу тебе, — бросила она через плечо. — Но не ему. — Она ткнула пальцем в сторону Оберона, не оборачиваясь. — Он остаётся за порогом. Если зайдёт хоть на шаг дальше — клянусь, я спущу на него всё, что у меня есть. А у меня, поверь, девочка, есть чем его угостить.

Я обернулась к Оберону.

Он стоял неподвижно, лицо окаменело. Янтарные глаза были холодными, пустыми. Но видела напряжение в скулах, в сжатых кулаках.

— Оберон... — начала я.

— Иди, — его голос был ровным, безэмоциональным. — Вылечись. Я подожду снаружи.

— Но...

— Иди, Кейт. — Он встретился со мной взглядом, и в золотых глазах мелькнуло что-то сырое, болезненное. — Ты нужна мне живой. Не мёртвой.

Что-то сжалось в груди.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он развернулся и вышел. Дверь за ним тихо захлопнулась. Колокольчик жалобно звякнул.

Морриган Блэквуд повернулась ко мне, держа в руках несколько банок и связку сушёных трав.

— Раздевайся, — приказала она. — До пояса. И садись вон туда. — Она указала на старое кресло в углу.

Я повиновалась — неловко стаскивая футболку. Холод обжёг кожу. Я опустилась в кресло, и старая кожа заскрипела подо мной.

Морриган подошла ближе, опустилась на колени рядом. Её пальцы — холодные, жёсткие — коснулись края раны, обвели почерневшую кожу.

— Обычная мазь не поможет, — выдохнула она, и в голосе звучала мрачная решимость. — Яд грима — это не просто отрава. Это проклятие. Живая тьма, которая пожирает плоть и душу. — Она посмотрела мне в глаза. — Его нужно выжечь. Вырвать. Заставить покинуть твоё тело.

Холод пробежал по позвоночнику.

— Как?

Она не ответила. Просто поднялась и начала расставлять свечи вокруг кресла — чёрные, толстые, пахнущие чем-то горьким и дымным. Зажгла их одну за другой. Пламя вспыхнуло — слишком ярко, слишком высоко, неестественного зеленоватого оттенка.

Потом достала нож.

Длинное изогнутое лезвие, покрытое рунами, которые пульсировали тусклым светом.

Моё сердце бешено забилось.

— Что ты собираешься делать? — Голос прозвучал выше, чем хотелось.

Морриган начала растирать травы в ступке — резко, яростно. Запах усилился, стал удушающим. Она добавила что-то тёмное и маслянистое из бутылки без этикетки. Жидкость зашипела, задымилась.

— Яд нужно вызвать, — объяснила она, не поднимая глаз. — Дать ему форму. Материализовать. А потом — вырезать.

Желудок свело.

— Ты... ты хочешь вырезать его из меня?

— Я хочу спасти тебе жизнь, девочка. — Её чёрные глаза впились в мои. — Но если ты слишком труслива, чтобы вынести боль — дверь вон там. Иди и сдохни в канаве. Мне всё равно.

Ярость вспыхнула, перекрывая страх.

— Делай, — прошипела я сквозь зубы. — Давай, старая карга. Делай своё дерьмо.

Её губы дрогнули — почти улыбка.

— Вот и хорошо.

Она обмакнула пальцы в дымящуюся пасту и нанесла её на рану.

Жжение началось мгновенно — острое, саднящее, как будто в плоть втирали битое стекло. Я зашипела, вцепилась в подлокотники.

Морриган начала шептать.

Слова были незнакомыми — древними, гортанными, полными силы, от которой воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым. Свечи вспыхнули ярче, пламя заплясало, отбрасывая безумные тени на стены.

И боль усилилась.

Не просто жжение. Это было... глубже. Словно что-то живое шевелилось под кожей, скребло когтями изнутри, пыталось вырваться. Я почувствовала, как яд отзывается на заклинание — пульсирует, извивается, борется.

— Что... что ты делаешь?! — задохнулась я.

— Вызываю его, — прошипела Морриган, не прерывая шёпота. — Заставляю проявиться.

Она подняла нож.

Лезвие сверкнуло в свете свечей.

И опустилось.

Резкий, точный разрез — прямо через центр раны.

Боль взорвалась.

Белая. Ослепляющая. Всепоглощающая.

Я закричала — долго, пронзительно, не в силах остановиться. Весь мир сжался до этой боли, до ощущения, будто меня режут, рвут, выворачивают наизнанку.

Из раны полезло что-то чёрное.

Видела это сквозь пелену слёз — тёмная, маслянистая субстанция, которая двигалась сама по себе. Извивалась. Как живая. Как змея, выползающая из плоти.

Тошнота накрыла волной.

Дверь с грохотом распахнулась.

Оберон.

Он ворвался в комнату — бледный, с безумным взглядом, пошатываясь, но движущийся с яростной решимостью. Морриган обернулась, начала что-то кричать, но он не слушал.

Он был рядом в секунду.

Его рука схватила мою — крепко, до боли. Пальцы сплелись с моими, сжались так, что я почувствовала каждую косточку, каждую мозоль.

— Я здесь, — выдохнул он хрипло, опускаясь на колени рядом. Янтарные глаза впились в мои — яркие, немигающие, полные чего-то сырого и отчаянного. — Я здесь, Кейт. Смотри на меня. Только на меня.

— Вон отсюда, фейри! — зарычала Морриган. — Ты всё испортишь!

— Чтоб тебя гоблины утащили, — бросил он, не отрывая взгляда от моего лица. — Я не уйду.

Ведьма зашипела что-то гневное, но вернулась к работе. Нож снова опустился, режа глубже, и я закричала опять.

Рука Оберона сжалась сильнее.

— Слушай меня, Кейт— его голос был низким, напряжённым, но твёрдым. — Слушай мою историю. — Он провёл большим пальцем по моим костяшкам — нежно, успокаивающе. — Я расскажу тебе, как чуть не развязал войну с Весенним двором из-за павлина.

Сквозь пелену боли я моргнула.

— Что?

— Павлина, — повторил он, и губы дрогнули в подобии улыбки. — Королева Верена прислала его мне в подарок. Редкая птица из смертных земель, с оперением цвета весенних цветов и золота. Она сказала, что это символ мира между нашими дворами.

Морриган резала глубже. Чёрная субстанция сочилась, и ведьма шептала заклинания, вытягивая её, заставляя покинуть моё тело. Боль пульсировала волнами.

— И что ты сделал? — выдавила я, цепляясь за его голос, как за спасательный круг.

— Я... — Он замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение. — Я его съел.

Я уставилась на него.

— Ты... что?

— В моё оправдание скажу — я был пьян. — Его пальцы продолжали поглаживать мои. — Летние вина коварны. Особенно после трёх дней пиршества в честь солнцестояния. И эта проклятая птица не заткнулась. Кричала всю ночь под моими окнами. Я вышел, чтобы приказать слугам убрать её. Но она... набросилась на меня.

Несмотря на боль, я почувствовала, как губы дёргаются.

— Павлин напал на Короля Лета?

— Эта тварь была одержима, — усмехнулся он мрачно. — Клевала, била крыльями, целилась прямо в глаза. Так что я... отреагировал инстинктивно. — Пауза. — Сломал ей шею. А потом приказал поварам приготовить.

— Ты... — Смех вырвался сквозь боль, истеричный, задыхающийся. — Ты сожрал дипломатический подарок?

— К утру от неё остались только перья, — признался он. — Прекрасный вкус, между прочим. Нежное мясо.

Морриган что-то пробормотала — то ли ругательство, то ли заклинание. Нож двигался, вырезал, вытягивал яд. Я кричала, но сквозь крик прорывался смех — безумный, надломленный.

— Королева Верена объявила это оскорблением, — продолжал Оберон, голос стал мягче, интимнее. — Потребовала публичных извинений. Компенсации. Моей головы на блюде. — Его большой палец чертил круги на моей ладони. — Я отправил ей перья. Все до единого. В золотой шкатулке. С запиской: "Спасибо за ужин".

— Идиот, — выдохнула я, и слёзы текли по щекам — от боли, от смеха, от всего сразу. — Ты полный идиот.

— Абсолютный, — согласился он, и янтарный взор потеплел. — Потребовалось двадцать лет переговоров и три магических артефакта, чтобы уладить конфликт. — Он наклонился ближе, лоб почти коснулся моего. — Но, знаешь что? Оно того стоило. Лучший ужин в моей жизни.

Морриган откинулась назад, вытирая окровавленные руки о тряпку. На полу у её ног лежало что-то чёрное и скрученное — остатки яда, материализованного и вырванного. Оно ещё шевелилось, извивалось, как умирающая змея.

Ведьма посмотрела на него с отвращением, пробормотала что-то резкое на незнакомом языке. Чёрная масса вспыхнула зелёным пламенем и рассыпалась пеплом.

— Готово, — сказала она хрипло, и в голосе звучала усталость. — Яд извлечён. Рана чистая. Заживёт за пару дней. — Она поднялась с колен, суставы хрустнули. — Но шрам останется. Всегда остаётся.

Я кивнула, не в силах говорить. Горло пересохло, губы потрескались. Тело было как чужое — тяжёлое, измотанное.

Оберон всё ещё держал мою руку. Не отпускал. Просто смотрел на меня — долго, пристально, с чем-то невысказанным в глазах.

Морриган подошла к раковине. Вода зашумела. Она молча мыла руки — долго, методично, смывая кровь и остатки магии. Обернулась вполоборота, бросила через плечо:

— Кстати, зелье подействует на весь организм. — Взгляд скользнул на мой гипс — быстро, почти незаметно. — К утру кость тоже срастётся. Сможешь снять эту штуку.

Я моргнула, не сразу поняв.

— То есть... нога?

— Нога, — подтвердила она равнодушно, как будто говорила о погоде. — Магия не выбирает, что лечить. Она восстановит всё повреждённое. — Морриган указала на дверь. — А теперь убирайтесь. И больше не возвращайтесь. Чем дольше вы здесь, тем больше неприятностей накликаете.

Что-то тёплое разлилось в груди — облегчение, невероятное и внезапное.

Я попыталась встать. Ноги подкосились — слабость после боли, после ритуала. Оберон поймал меня, подхватил под локоть.

— Осторожнее, — пробормотал он.

Я кивнула, опираясь на него. Мы двинулись к выходу, но Оберон вдруг остановился.

— Подожди, — произнёс он тихо.

Морриган замерла. Обернулась не торопясь. В чёрных глазах вспыхнуло раздражение.

— Что ещё?

Оберон отпустил меня — осторожно, убедившись, что я стою твёрдо. Шагнул вперёд. Выпрямился — несмотря на слабость, несмотря на бледность. В нём проснулось что-то... королевское. Властное.

— Я хочу заключить сделку, — произнёс он ровно.

Безмолвие упало, как лезвие гильотины.

Морриган уставилась на него. Потом расхохоталась — резко, без тени веселья.

— Сделку? С тобой? — Она покачала головой. — Ты ничто, мальчик. Смертный. Бессильный. У тебя нет ничего, что я бы захотела.

— У меня есть слово, — ответил он, и голос стал тише, опаснее. — Слово Короля Лета. Клятва, данная согласно Древним Законам Подгорья.

Морриган перестала смеяться. Глаза сузились.

— Ты больше не король.

— Но я им был, — оборвал он. — И законы фейри не отменяются печатями изгнания. Моё слово всё ещё связывает. Моя клятва всё ещё имеет силу перед любым судом Подгорья. — Он сделал шаг ближе. — Одна услуга. Любая. В обмен на информацию.

Я почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Он сгустился. Потяжелел. Как будто сама реальность прислушалась.

Морриган смотрела на него долгим взглядом. В чёрных глазах плескалось что-то острое, расчётливое.

— Любая услуга, — повторила она неспешно, взвешивая каждое слово. — От Короля Лета. Даже падшего. — Усмешка тронула губы. — Это... щедрое предложение. Неслыханно щедрое. Глупое даже. Только дурак отказался бы.

— Тогда не отказывайся, — сказал он твёрдо.

Молчание затянулось. Видела, как Морриган думает, взвешивает. Пальцы её постукивали по дверному косяку — раз, два, три.

— Формулируй точнее, — бросила она наконец, и голос стал жёстче. — Фейри скользкие создания. Особенно короли. Особенно те, кому нечего терять. Мне нужны детали. Ограничения. Условия.

Оберон кивнул. Я увидела, как что-то вспыхнуло в его взгляде — уважение к её осторожности.

— Одну услугу, — начал он размеренно, отчеканивая каждое слово, как будто читал древний договор. — Которую я, Оберон, Король Летнего Двора Подгорья, исполню лично, когда ты, Морриган Блэквуд, её потребуешь.

Любая услуга, находящаяся в пределах моих возможностей — физических, ментальных или магических, если я верну свою силу. — Пауза. — Не требующая от меня предательства моего народа, убийства невинного, нарушения Древних Законов или отречения от моей истинной природы.

Услуга, ограниченная сроком исполнения в один лунный месяц по исчислению Подгорья с момента требования. После исполнения — долг погашен полностью, связь разорвана безвозвратно, никаких дополнительных обязательств не остаётся.

Морриган слушала, не отрывая взгляда. Когда он замолчал, она прищурилась.

— А если ты умрёшь до того, как я потребую услугу?

— Тогда долг переходит к моему законному наследнику, если таковой имеется, — ответил он без колебаний. — Если наследника нет — обязательство считается аннулированным. Я не связываю никого, кроме себя и своей крови.

— А если ты не вернёшь силу? Останешься человеком навсегда?

— Тогда я исполню то, что способен исполнить смертный, — проговорил он ровно. — Но клятва останется в силе. Моё слово не зависит от моей магии.