Ряды гостей сидели в резных скамьях — мужчины в тёмных костюмах, женщины в элегантных платьях и шляпках. Все повернулись, глядя на меня.

Лица — улыбающиеся, восхищённые.

Шёпот пробежал по залу:

— Как она прекрасна...

— Платье невероятное...

— Эндрю такой счастливчик...

Я заставила себя улыбнуться — широко, уверенно — и сделала первый шаг по проходу.

Дейрдре шла рядом, держа меня под руку — крепче, чем нужно, словно боялась, что я споткнусь.

Или сбегу.

Но я не собиралась бежать.

Куда?

От чего?

Это мой выбор. Моя жизнь. Моё будущее с Эндрю.

Шаг. Ещё один. Ещё.

Музыка звучала торжественно, наполняя зал.

Взгляд скользнул вперёд — к алтарю.

Там стоял Эндрю.

В чёрном смокинге, с белой розой в петлице, волосы идеально уложены, улыбка широкая и довольная.

Он смотрел на меня — с восхищением, с любовью, с обладанием.

Моя невеста. Моя жена. Моя.

И снова — тот же укол в груди.

Острее.

Больнее.

Я сжала букет сильнее, чувствуя, как стебли роз впиваются в ладони сквозь ткань перчаток.

Что со мной? Почему я чувствую эту пустоту, словно иду не к алтарю, а в клетку? Словно каждый шаг — это не приближение к счастью, а удаление от чего-то важного, от чего-то, что я потеряла. Но что? Я не могла вспомнить.

Мы дошли до середины прохода. Ещё десять шагов до алтаря. Эндрю протянул руку — приглашающе, уверенно. Я сделала ещё шаг.

И тут двери церкви с грохотом распахнулись.

С ГРОХОТОМ — настолько громким, что эхо прокатилось по залу, ударив в высокий потолок и отразившись от каменных стен, заставив витражи задрожать в рамах.

Музыка оборвалась на полуноте — органист замер, пальцы застыли над клавишами.

Повисла абсолютная, оглушающая, звенящая в ушах тишина.

Гости замерли — кто-то с открытыми ртами, кто-то привстал, пытаясь увидеть, что происходит.

Я остановилась.

Не оборачиваясь.

Не в силах пошевелиться.

Потому что воздух ИЗМЕНИЛСЯ.

Стал тяжёлым, плотным. Насыщенным запахом — дыма, осенних листьев, влажной земли, чего-то дикого и древнего, чего-то, что не принадлежало этому миру.

В животе вспыхнул жар — внезапно, яростно, как пламя, брошенное на сухую траву.

Невидимая струна в груди ДЁРНУЛАСЬ — так сильно, что я задохнулась, согнувшись пополам.

— Мейв! — Дейрдре схватила меня за плечи. — Мейв, что с тобой?

Я не ответила.

Не могла.

Потому что ощущение накатило волной — всепоглощающее, беспощадное, заполняющее каждую клетку тела.

Узнавание.

Тяга.

ГОЛОД.

Словно что-то внутри меня проснулось окончательно — рванулось вперёд, к источнику того запаха, того присутствия, которое ворвалось в церковь.

Я обернулась.

Медленно.

Нехотя.

Словно тело уже знало, что я увижу, но разум отчаянно пытался не верить.

И увидела его.

***

Он стоял в дверном проёме — высокий, широкоплечий, почти обнажённый, силуэт вырезан чёткими линиями на фоне яркого дневного света, льющегося сзади.

Свет обтекал его фигуру — золотым ореолом, словно солнце само склонилось перед ним.

На бёдрах была только узкая повязка из выделанной кожи, расшитая золотыми рунами, которые пульсировали мягким светом — медленно, в такт сердцебиению. Торс обнажён — широкая грудь, рельефные мышцы пресса, покрытые теми же рунами, вьющимися спиралями и линиями от запястий вверх по предплечьям, через плечи, по груди, опускаясь к животу и исчезая под краем кожаной повязки. Руны были живыми — светящимися изнутри золотым и алым светом, пульсирующими, словно дышащими вместе с ним.

Босые ноги на каменном полу — широко расставлены, уверенно, как у хищника, готового к прыжку.

Накидка из ткани цвета осени — золотой, алой, медной, с вплетениями бордо и охры — небрежно накинута на одно плечо, ниспадает тяжёлыми складками, открывая спину, покрытую шрамами.

Волосы — тёмно-медные с проблесками золота и красного — падали на плечи волнами, растрепанные, дикие, словно он только что вышел из леса.

И лицо.

Боже.

Это ЛИЦО.

Резкие скулы. Точёная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Губы — полные, чувственные, жестокие — сейчас сжаты в тонкую линию. Нос с лёгкой горбинкой. И уши — заострённые, поднимающиеся над головой, видные даже сквозь волосы, с несколькими золотыми кольцами, протянутыми через хрящ.

Но главное — глаза.

Янтарные.

Цвета застывшей смолы с огнём внутри, как у хищника, пронзительные, беспощадные, полные такой ярости и голода, что дыхание застряло в горле.

Он смотрел на меня.

Только на меня.

Как будто в зале не было никого другого.

Как будто весь мир сузился до одной точки — до меня, стоящей посреди прохода в белом платье, с букетом роз в руках.

Сердце остановилось.

Просто замерло — на одном ударе, на одном вдохе, словно забыло, как биться.

А потом рванулось вперёд — бешено, неровно, так громко, что казалось, весь зал слышит этот стук.

Невидимая струна в груди ВСПЫХНУЛА — ослепительно, болезненно, натянувшись до предела и соединив нас — его и меня — невидимой, но абсолютно реальной нитью.

Я задохнулась.

Нет.

Это невозможно.

Это был сон.

Галлюцинация.

Он не может быть здесь.

Не может быть реальным.

Но за его спиной стояли ещё десять мужчин.

Высоких. Мускулистых. Почти таких же обнажённых — повязки на бёдрах, наручи на запястьях, кожаные ремни крест-накрест через грудь. В руках — луки, стрелы в колчанах за спинами, длинные изогнутые мечи на поясах.

У всех заострённые уши.

У всех глаза — золотые, зелёные, серебристые — нечеловеческие, светящиеся в полумраке церкви, отражающие свет витражей.

Фейри.

Слово эхом прокатилось по залу — шёпотом, испуганно:

— Что это...

— Кто они...

— Боже мой...

— Это... это не люди...

Один из гостей — пожилой мужчина в первом ряду — медленно сполз со скамьи, потеряв сознание. Его жена вскрикнула, пытаясь поймать, но сама замерла, уставившись на короля с открытым ртом, не в силах пошевелиться.

Мать Эндрю — элегантная женщина в широкополой шляпке с вуалью и жемчужным колье — издала протяжный стон, лицо побледнело до цвета воска, рука метнулась к шее, сжимая жемчуга так сильно, что нить лопнула, и бусины посыпались на пол, звонко стуча по камню.

Сара рядом со мной выдохнула:

— Какого хрена...

Клара и Эмма стояли как вкопанные, с букетами в руках и глазами размером с блюдца, губы приоткрыты, не в силах оторвать взгляд от почти обнажённых тел фейри.

А он...

Он сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Медленно и неумолимо.

Как хищник, идущий к добыче — уверенно, не спеша, зная, что жертва никуда не денется.

Босые ноги бесшумно ступали по камню. Мускулы под кожей перекатывались плавно — от бёдер к животу, от живота к груди. Руны пульсировали ярче с каждым шагом — золотом, алым, медью.

Накидка развевалась за спиной — тяжёлая ткань скользила, открывая то одно плечо, то другое, и блики света ловились на шрамах, превращая их в серебристые линии.

Гости шарахались в стороны — кто-то вжимался в скамьи, кто-то вскакивал, пытаясь отступить подальше, женщины прижимали руки к губам, мужчины замирали с застывшими лицами.

Но никто не бежал.

Никто не кричал.

Просто смотрели — завороженно, испуганно, не в силах оторвать взгляд от идущего короля.

Он дошёл до середины прохода и остановился.

В пяти метрах от меня.

Взгляд впился в мой — пронзительный, беспощадный, полный такой ярости, такого голода, такой ЖАЖДЫ, что колени подкосились.

Я сделала шаг назад — инстинктивно, не контролируя движение.

Букет дрогнул в руках.

А он...

Он улыбнулся.

Медленно.

Хищно.

Улыбка не коснулась глаз — только губы изогнулись, обнажая белые зубы.

И тогда он заговорил.

Голос был низким — вибрирующим, гулким, гортанным, заполняющим весь зал, отражающимся от каменных стен и высокого потолка, словно сама церковь резонировала с каждым его словом:

— Что ты сделала со мной, ведьма?

Тишина.

Абсолютная.

Оглушающая.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах ответить, не в силах даже ДЫШАТЬ.

Губы раскрылись, но звука не вышло.

Горло сжалось.

Сердце билось так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, пожирающе, задерживаясь на лице, на обнажённых плечах, на корсете, сжимающем грудь, на юбке, струящейся к полу, на букете в дрожащих руках.

Что-то мелькнуло в янтарных глазах — ярость, такая яростная и всепоглощающая, что воздух вокруг него, казалось, задрожал.

— Ты собралась выйти замуж. — Каждое слово резало как бритва, капало ядом. — За смертного.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние, и жар от его тела накрыл меня волной — обжигающий, почти невыносимый.

Руны на его коже вспыхнули ярче — золотом и алым, пульсируя быстрее, словно в такт его гневу.

— Пока твоя метка выжжена на моём теле.

Что?

Я моргнула, не понимая.

Метку?

Какую метку?

Я не...

Его рука поднялась — медленно, властно — и пальцы схватили край кожаной повязки на бёдрах. Одним резким, решительным рывком он разорвал ткань, и она с тихим треском упала на каменный пол.

Мать Эндрю издала пронзительный вопль и рухнула в обморок прямо на скамью, шляпка съехала набок, вуаль запутались в волосах.

Несколько женщин в первых рядах ахнули — громко, синхронно — прикрывая рты перчатками, но глаза... глаза были широко распахнуты, прикованы к обнажённому телу короля.

Сара рядом выдохнула:

— О. Боже. Мой.

Клара шагнула назад — инстинктивно, прижимая букет к груди, но глаза... глаза были прикованы к метке, не в силах оторваться.

— Это... это магия, — выдохнула она хрипло. — Живая магия на его коже...

— Мейв, — прошипела Сара, хватая меня за локоть. — Что происходит? Кто это? ОТКУДА он знает твоё имя?

Одна из гостий — молодая женщина в третьем ряду — медленно поднялась со скамьи, как загипнотизированная, делая шаг в проход.

Её муж дёрнул её за юбку:

— Дженнифер, сядь!

— Отпусти, — прошипела она, не отрывая взгляда. — Мне, надо, увидеть.

Пожилая леди в заднем ряду достала бинокль — театральный, перламутровый — и поднесла к глазам, наклоняясь вперёд:

— О господи... Марджори, ты это видишь?

— Вижу, Элеонора, вижу! — прошипела вторая, тоже доставая бинокль.

А священник — отец О'Брайен — застыл за кафедрой с Библией в руках, рот открыт, глаза вытаращены, лицо пунцовое.

— Это... это дом Божий! — выдавил он наконец хрипло. — Прикройтесь немедленно!

Отец О'Брайен попытался шагнуть вперёд, поднимая Библию как щит:

— Во имя Господа нашего, я изгоняю вас, нечистые духи...

Один из фейри за спиной короля усмехнулся — низко, презрительно — и щёлкнул пальцами.

Воздух дрогнул.

Отец О'Брайен замер на месте — застыл, как статуя, с открытым ртом и поднятой Библией, глаза широко распахнуты, но тело абсолютно неподвижно.

Король даже не повернул головы.

Его взгляд был прикован ко мне — только ко мне — янтарь горел триумфом и яростью одновременно.

— Видишь? — прорычал он низко, шагая ближе. — Видишь, что ты сделала, смертная?

Я смотрела.

Не могла не смотреть.

Потому что на его теле — от бедра вверх, обвивая пах, обхватывая основание его члена и поднимаясь спиралями вдоль длины — была метка.

Не татуировка.

Не руна.

МЕТКА.

Чёрная, переплетённая с золотом и алым, вьющаяся живыми линиями — завитками, спиралями, узорами, которые двигались, пульсировали, ДЫШАЛИ в такт его сердцебиению.

Она обвивала его член полностью — от основания до головки — живым узором, который сжимался и разжимался, словно живое существо, впившееся в плоть.

И даже сейчас, в ярости, в гневе, его тело реагировало — член наполнялся, твердел, вставая под тяжестью метки, и узор вспыхивал ярче, золото и алый смешивались, пульсируя быстрее.

Жар вспыхнул у меня внизу живота — мгновенно, яростно, так сильно, что ноги подкосились.

Я задохнулась, зажав рот рукой.

Нет.

Нет, нет, нет.

Это невозможно.

Я не делала этого.

НЕ МОГЛА.

Я не ведьма. Я не... я не умею метить фейри.

Но метка пульсировала и что-то внутри меня ОТКЛИКАЛОСЬ на неё, узнавая, требуя, голодно притягиваясь к нему.

Как будто часть меня УЖЕ ЗНАЛА, что он мой.

— Ты ПОМЕТИЛА меня, — прорычал он, голос сорвался на рычание — низкое, гортанное, звериное. — Той ночью. Когда я был внутри тебя. Когда изливался в твоё чёртово тело. Когда твоя магия сплелась с моей и выжгла на мне ЭТО.

Он схватил себя за член — грубо, демонстративно — сжав в кулаке так, что метка вспыхнула ослепительным золотом, и провёл рукой вдоль длины, показывая узор во всей красе.

Ещё несколько женщин ахнули.

Клара сделала шаг вперёд:

— Я... мне кажется, я вижу там какой-то текст... на древнем языке...

— Клара, блять, отойди! — зашипела Сара, но сама тоже щурилась, пытаясь разглядеть.

Эмма наклонилась к Кларе:

— А там... в самом низу... это же имя?

— Девочки! — прошипела Дейрдре, хватая обеих за плечи. — Отойдите от короля. Сейчас же!

Но они не слушали.

Весь зал не слушал.

Все смотрели — завороженно, испуганно, не в силах оторваться.

А он продолжал смотреть на меня — только на меня — сжимая себя так, что костяшки пальцев побелели, и метка пульсировала ещё ярче, ещё быстрее, почти сливаясь в сплошное золотое сияние.

— Триста лет, — прорычал он, голос дрожал от ярости и чего-то ещё — боли? отчаяния? — я был СВОБОДЕН. Триста лет ни одна женщина не могла удержать меня больше чем на ночь. Ни одна не могла заставить меня вернуться.

Он шагнул ближе — так близко, что я почувствовала жар его кожи, запах дыма и осенних листьев, такой густой и насыщенный, что голова закружилась.

— А ты... — Он отпустил себя и протянул руку, пальцы легли на моё запястье, сжали — крепко, властно, обжигающе горячо. — Ты вселилась в мою голову. В мою кровь. В мой ЧЛЕН.

Рука дёрнула меня вперёд — резко, так что я споткнулась и уперлась ладонями в его обнажённую грудь.

Кожа под пальцами была раскалённой — почти обжигающей, покрытой пульсирующими рунами, которые вспыхнули ярче от моего прикосновения.

Букет выпал из рук, белые розы рассыпались по каменному полу.

— Я не могу коснуться другой женщины, — прорычал он, лицо склонилось так низко, что наши носы почти соприкоснулись. — Не могу даже ДУМАТЬ о другой. Не могу ВОЗБУДИТЬСЯ от другой.

— Мейв! — Голос Эндрю позади прорезал тишину — резкий и требовательный.

Я обернулась.

Он стоял у алтаря — лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, глаза метались между мной и королём.

— Кто это? — Голос дрожал — не от страха, а от ярости. — Какого чёрта происходит?

Он сделал шаг вперёд — один, неуверенный — но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.

Янтарь вспыхнул — холодно, беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.

— Не приближайся смертный, — прорычал король тихо, но так властно, что слова прозвучали как приговор. — Пока я не оторвал тебе голову.

Его свободная рука легла на мою талию — сжала, притянула ближе, так что наши тела соприкоснулись — его горячая обнажённая кожа и мой корсет, его твёрдый стоящий член и моя юбка, разделяющая нас тонким слоем шёлка.

— Только ты. — Слова срывались на хрип. — Только твой запах. Только твоё лицо. Только твоё тело.

Тишина в зале была абсолютной.

Никто не дышал.

Никто не шевелился.

Все просто СМОТРЕЛИ — с открытыми ртами, с вытаращенными глазами, словно наблюдали за крушением поезда, от которого невозможно отвести взгляд.

— Стоит мне ПОДУМАТЬ о тебе... — Его рука на моей талии скользнула ниже, к бедру, пальцы впились в ткань юбки, сжимая так сильно, что шёлк затрещал. — Стоит мне ВСПОМНИТЬ твой вкус, твои стоны, как ты сжималась вокруг меня...

Его бёдра толкнулись вперёд — один короткий, жёсткий толчок — и я почувствовала его твёрдость сквозь юбку, горячую и пульсирующую, метку, которая вспыхнула так ярко, что свет пробился сквозь ткань.

— ...и я твердею до боли. До АГОНИИ.

Его лоб прижался к моему — горячий, влажный от пота.

— Снимай своё проклятье, — прорычал он тихо, но так властно, что слова прозвучали как приказ, как угроза, как мольба одновременно. — Сними его немедленно, или клянусь всеми богами Подгорья, я заберу тебя отсюда прямо сейчас — неважно, согласна ты или нет, неважно, сколько смертных попытаются меня остановить — и не отпущу, пока ты не снимешь эту метку САМА.