Мышцы на его руках, державших меня, вздулись. Напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается — с усилием, граничащим с мукой. Как желвак ходит на скуле. Как пот выступил на висках, блеснул в неверном свете костров.

Боги.

Он был прекрасен — как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.

Секунда. Две. Вечность.

Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.

А потом начал двигаться.

Медленно вышел почти полностью — я застонала от потери — и вошёл обратно. До упора. Одним плавным, жёстким толчком.

Звук, который вырвался из меня, был неприличным.

Он усмехнулся — тёмно, торжествующе — и повторил. Снова. И снова. Выстраивая ритм — жёсткий, размеренный, первобытный.

С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым, горячим — пульсирующим в такт его движениям, такт моего сердца, такт барабанов, которые гремели всё громче.

Магия в воздухе сгустилась — плотная, липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом — дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим — его запах. Мускусный. Терпкий. Дикий.

Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.

Я слышала — сквозь туман, сквозь гул в ушах — как другие пары начинали делать то же самое. Стоны. Смех. Влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом — фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...

Боги, они смотрят.

Все смотрят.

Стыд вспыхнул — острый и жгучий.

— Не смей. — Ладонь на моём бедре сжалась — не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. — Не смей прятаться.

Взгляд горел — требовательно, беспощадно. Не давал отвести глаз.

— Пусть смотрят. — Бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. — Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.

— Я не прошу, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

Он засмеялся — низко, темно.

— Нет? — Движения замедлились. Почти остановились. — Тогда, может, мне прекратить?

— Не смей, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Триумф вспыхнул в его взгляде.

— Вот и славно.

Он вышел из меня — медленно, мучительно медленно — и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.

Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением — легко, будто я ничего не весила, будто моё тело принадлежало ему, а не мне. Лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.

— Держись, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его ладонь легла на поясницу — горячая, тяжёлая, требовательная. Надавила, заставляя прогнуться сильнее. — И не отпускай, что бы ни случилось.

Я выгнулась под этим давлением — не думая, не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.

За спиной раздалось рычание — такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь. Не страх. Что-то другое. Что-то первобытное и тёмное.

— Совершенство, — выдохнул он, и его ладони легли на мои ягодицы — обжигающе горячие, властные. Сжали. Развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... — Чёртово совершенство.

Вместо этого я хотела большего.

Я почувствовала, как он прижался ко входу — горячий, твёрдый, огромный — и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл. Одним долгим, медленным движением. До упора. До самой глубины. Наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.

— Боги, — простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. — Ты... совершенна...

Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня — ритмично, безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения — его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными — мокрые, ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание — рваное, хриплое. Моё — всхлипывающее, прерывистое. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Это неправильно.

Тихий голос — тот самый, рациональный, контролирующий — попытался пробиться сквозь туман.

Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...

— Как королева. — Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку — припухшую, чувствительную, нежную — и надавили.

Мир снова заискрился.

— Ещё рано. — Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас. Не так быстро.

— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.

Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.

— Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.

— Пожалуйста, что?

Ублюдок.

Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.

— Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся — низко, торжествующе — и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

— Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно — жёстко, глубоко — и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.

Хотела только этого — его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё — мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

— Смотри. — Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду — на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

— Это Самайн. — Зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар — особенно глубокий.

— Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

— И я оплодотворяю тебя магией. — Пальцы начали описывать круги — медленные, мучительные. — Заполняю до краёв. Делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю?

Ребёнок? Беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх — острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Нет. — Дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Секунда тишины.

А потом рассмеялся — коротко, горько, без капли веселья.

— Не бойся, смертная. — В голосе прозвучало что-то тёмное, болезненное, как открытая рана. — Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

— Триста лет я изливаюсь в женщин. — Каждое слово резало по живому. — Сотни. Тысячи. И ни один ребёнок. Ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули — не золотом, чем-то более тёмным. Красным, почти чёрным — как угли, тлеющие в золе.

— Так что бери. — Голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. — Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии — ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было. Только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть. Уничтожить воспоминания. Вымести что-то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче предыдущего. Глубже. Безжалостнее.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах — синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня — яростно, отчаянно, выместив что-то тёмное, что проснулось внутри.

Где-то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё. Ту женщину, которую он потерял. Детей, которых никогда не будет. Проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом. Сосудом. Способом забыться на одну ночь.

И самое странное — мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда. Своя честность.

Он не лгал. Не обещал вечности. Просто брал — яростно, отчаянно — и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор. Не бизнес-акулой. Не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной. Которая стонет. Которая сдаётся. Которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног. Грубо, требовательно. Сжали. Потёрли.

— Кончи. — Приказ прозвучал абсолютно, не терпя возражений. — Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось — не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала — не сдерживаясь, не стыдясь — просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной — низко, яростно, по-звериному — и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что-то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует — горячими волнами, одна за другой. Как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение — красные, пульсирующие — а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась рёвом — одобрительным, восторженным, первобытным. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать — постепенно, медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать, как пыль после бури.

Он обмяк на мне всем весом, и я почувствовала, как его лоб упал на мой затылок, как его грудь прижалась к моей спине — тяжёлая, вздымающаяся и опускающаяся в рваном, неровном ритме. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах, но хватка ослабла, стала почти нежной.

Мы стояли так — не знаю, секунду или вечность — переплетённые, соединённые, два незнакомца, которые только что разделили что-то слишком интимное для одной ночи, для одной встречи, для одной жизни.

Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала — тихо, жалобно — чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.

Горячее.

Слишком много.

Напоминание о том, что только что произошло.

Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня — тусклый, далёкий, почти пустой, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.

Руна на его скуле — та, что шла от виска к челюсти — всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.

Прошла секунда. Две. Три.

А потом его губы изогнулись в улыбке — горькой, циничной, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб — коротко, легко, как прощание, которого я не просила.

— Если захочешь повторить, смертная, приходи в следующем году. На Самайн. — Он помолчал, и золото в зрачках поймало мой взгляд, удержало с такой силой, что я не могла отвести глаз. — Я буду ждать.

Он отстранился, сделав шаг назад, потом ещё — и растворился в тенях между стволами, словно был соткан из той же магии, что и лес.

Я осталась стоять одна — прислонившись спиной ко всё ещё тёплому от магии дереву, с его семенем, стекающим по бёдрам, с синяками на коже, с метками от зубов на шее и плече.

Вокруг меня поляна пустела. Пары расходились — поодиночке и группами, растворяясь в темноте леса. Костры догорали, оседая серым пеплом. Барабаны стихли — один за другим замолкли, пока не остался лишь глухой отголосок, растворяющийся в ночи. Даже магия в воздухе истончалась, уходила, возвращаясь туда, откуда пришла.

Ритуал завершился.

Мои ноги подкосились, и я медленно сползла по стволу дерева, села на мягкий мох у его корней. Обхватила колени руками, уткнулась в них лбом и почувствовала, как по щекам текут горячие, безостановочные слёзы.

Что я наделала?

Голос совести — тот самый, который так удобно молчал весь последний час, — вернулся с удвоенной силой. Тихий, настойчивый, безжалостный.

Ты изменила. У тебя есть жених. Эндрю ждёт тебя дома. Ты грязная, использованная.

Что-то тёплое и лёгкое упало мне на раскрытую ладонь, и я медленно подняла голову.

Осенний лист — красно-золотой, совершенный, словно его только что сорвали с ветки — лежал на моей ладони, пульсируя слабым внутренним светом.

Как корона. Как обещание. Как проклятие.

Мир начал темнеть по краям — медленно, неумолимо, милосердно — и я закрыла глаза, позволяя тьме забрать меня туда, где не было ни вины, ни стыда, ни воспоминаний о глазах цвета мёда.

***

Когда я почувствовала холод, он уже успел добраться до самых костей — медленный, вкрадчивый, просачивающийся сквозь ткань, сквозь кожу, забираясь туда, где ещё недавно было тепло.

Сначала я ощутила его на щеке — влажный, сырой, пахнущий землёй и прелыми листьями. Потом он добрался до рук — они онемели и не слушались. А следом пополз дальше — по плечам, по шее, проникая под одежду туда, где кожа должна была быть защищена.

Я попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться. Каждая мышца налилась свинцом. Веки приклеились — открывать их приходилось через силу, через боль, через это странное вязкое ощущение, будто я провалилась в какую-то глубокую яму и теперь медленно выбираюсь обратно.

Что со мной?

Мысль пробивалась сквозь густой туман в голове, сквозь шум в ушах, сквозь головокружение, которое накатывало, даже когда я лежала неподвижно.

Под щекой было что-то мягкое и шерстяное, пахнущее домом — старым деревом, сухими травами, дымом от камина.

Это была не подушка.

Я заставила себя открыть глаза — сквозь боль, сквозь пелену, застилающую зрение.

Надо мной расстилалось серое тяжёлое небо с тонкими розоватыми прожилками на востоке — обещанием рассвета, который ещё не наступил, но уже близко. Воздух пах сыростью, туманом, осенью — той особенной осенней свежестью, когда ночь ещё не отпустила мир, но день уже тянет к себе тонкими пальцами света.

Я на улице.

В груди кольнула паника. Резко, отрезвляюще, заставляя сердце биться быстрее. Я села рывком и мир взорвался болью.

Голова закружилась так сильно, что я едва не упала обратно. Желудок подкатил к горлу. В висках заколотило — тупо, пульсируя в такт участившемуся сердцебиению. Во рту появился металлический привкус. Горло пересохло.

Я застонала.

Похмелье. Это похмелье.

— Осторожно, милая. — Спокойный голос донёсся откуда-то слева. — Не дёргайся так резко. Дай голове прийти в себя.

Я разлепила веки.

Тётя Дейрдре сидела на поваленном бревне в паре метров от меня. На ней был старый серый кардиган, длинная юбка в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок. В руках она держала деревянную ложку, которой помешивала что-то в котелке над маленьким костром.

Я медленно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь.

Маленькая полянка. Самая обычная — несколько сосен и дубов по краям, их тёмные силуэты едва различимы в предрассветной дымке. Опавшие листья и хвоя шуршали под босыми ногами. Туман стелился низко, цепляясь за траву, за корни, превращая всё вокруг в размытое, нереальное пространство.

Никаких костров с пляшущим пламенем и хохочущими фейри. Никакого могучего, древнего дерева с резной корой. Никаких голосов, музыки, магии, пропитывающей воздух так густо, что её можно было попробовать на вкус. Никакого короля с глазами цвета мёда.

Ничего.

Я сидела на клетчатом пледе — знакомом, тётином, пахнущем домом. На мне было моё пальто, застёгнутое на все пуговицы. Под ним блузка. Юбка, облегающая как положено, не задранная, не смятая. Рядом аккуратно стояли туфли, лежали сумочка и телефон.

Чулки...

Чулки были целыми.

Абсолютно целыми.

Сердце ёкнуло так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Моя рука взметнулась к шее — туда, где его зубы впивались в кожу, оставляя жгучие метки. Где я всё ещё чувствовала давление его губ, горячее и требовательное.

Кожа была гладкой. Прохладной. Никаких следов. Никаких отметин.

Я провела дрожащими пальцами ниже — к плечу, где он держал меня так крепко, что должны были остаться синяки. Ничего. К бёдрам, которые ныли от его хватки, от того, как он разводил их, открывая меня для себя. Никакой боли. Никакого дискомфорта.

Ничего.

Как будто ничего не было.

Облегчение и разочарование ударили одновременно — две противоположные волны, сталкивающиеся где-то в груди с такой силой, что пальцы вцепились в плед. Я должна была радоваться. Должна была благодарить всех богов, что это был только сон, галлюцинация, игра разума.

Но вместо этого внутри образовалась пустота. Холодная. Зияющая.

Это был всего лишь сон. Просто чёртов сон.

Почему же тогда между бёдер всё ещё пульсировало? Почему я чувствовала его там — горячего, твёрдого, заполняющего меня так, что невозможно было дышать?

— Что... — голос сорвался, прозвучал хрипло, чуждо. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Что со мной было?

Дейрдре даже не подняла глаз от своего котелка. Продолжала помешивать травяной чай, медленно, методично, будто я не сидела посреди её полянки, полуживая от шока и смятения.

— Ритуал, милая. Как положено невесте. Танец, благословение стихий. — Она зачерпнула ложкой, попробовала и удовлетворённо кивнула. — А потом ты потеряла сознание. Настойка оказалась крепче, чем я думала.

Пауза.

— Не переживай. Я всю ночь поддерживала огонь, чтобы ты не замёрзла. — Лёгкая улыбка тронула её губы, но что-то в ней было не то — не совсем искреннее. — Мы же не можем позволить тебе заболеть накануне свадьбы... ведь так?

Что-то в её голосе было странным — слишком мягкое, слишком заботливое, с едва уловимой ноткой насмешки или знания.

Но я её уже не слушала.

Обморок. Зелье. Галлюцинация. Всё остальное — сон.

Я потянулась к растрёпанным волосам и нащупала что-то застрявшее у виска. Осенний лист — красно-золотой, с тонкими алыми прожилками.

Сердце заколотилось быстро, неровно, пропуская удары.

Я сжала кулак. Сильно, отчаянно, превращая хрупкий лист в мокрую кашицу. Красно-золотая масса размазалась по коже — влажная, липкая, пахнущая дымом и мускусом и чем-то диким, лесным, им...

— Это действительно был сон. — Слова вырвались шёпотом. — Просто сон.

Ложь.

— Пойдём, милая. — Дейрдре уже гасила костёр, засыпая угли землёй. — Тебе нужно принять горячую ванну и выпить чаю. До свадьбы всего два дня. Нельзя выглядеть измученной.

Я кивнула — механически, не слыша слов — и пошла за ней по тропинке, ведущей обратно к особняку.

А за спиной, среди опавших листьев на пустой поляне, ветер поднял золотисто-красную листву и закружил её в воздухе — как прощание, как обещание, как напоминание о том, что некоторые сны не отпускают.

Даже когда просыпаешься.