II. Кадет

Глава 6. Кадетский корпус

Сперва все казалось сном: просторные классные комнаты с ровными рядами парт, широкие коридоры с начищенными полами, паутина лестниц и переходов, аккуратно стриженные деревья и кусты в саду… И, конечно, кадеты в красных мундирах. Алексей столько раз представлял себя в этой форме, что от одного вида алого сукна сладко сжималось сердце.

К сожалению, мечты редко вяжутся с реальностью. Кадетский корпус оказался очень далек от сказочного мирка, который он себе навоображал. Кадеты оказались угрюмыми и нервными – здесь их нещадно муштровали, за малейшую провинность пуская в ход розги. Преподаватели, хоть и знатоки своего дела, питомцев держали в таком железном кулаке, что того гляди раздавят. И даже долгожданный мундир оказался червивым яблоком. Ему сказали, что нет нужного размера. Может, ждали взятки, да только у Алексея гроша в кармане не было. Пришлось довольствоваться формой на несколько размеров меньше: черные отвороты рукавов едва доходили до предплечья, штанины кончались посреди голени. Впервые посмотревшись в зеркало, Алексей едва не треснул по нему кулаком – никогда еще он не казался себе таким неказистым уродцем. Тощий, хмурый, в облепившем долговязое тело мундире и с набухшими серым разочарованием глазами – конечно, он тут же стал посмешищем.

Но быть бедным оказалось даже хуже, чем быть смешным. Молодые дворянчики со звучными фамилиями в лучшем случае его не замечали, в худшем – обливали откровенным презрением. Да и учителя были не лучше – привыкшие к подаркам от богатых учеников, в бедняках они видели только досадный балласт.

В первый же учебный день во всей полноте разверзлась бездна в познаниях, лежащая между ним и остальным классом. Все его знания ограничивались крупицами, которыми мог поделиться дьякон Павел. Да, Алексей превосходно считал, писал сносно, но все, что посложнее, было для него темным лесом. Мальчишек из хороших семей с младых ногтей учили говорить по-французски, ездить верхом, танцевать, а он на первом уроке иностранных языков даже прочесть незнакомые буквы не мог. Учителей это не волновало – спрашивали по всей строгости.

Молодой преподаватель французского, сам француз, с ходу потребовал прочитать строчку из учебника.

Алексей в тягостном молчании смотрел на странные буквы. Некоторые походили на русские, другие – непонятные кракозябры. Первая буква напоминала «Т», но какую-то разъехавшуюся…

– Те… – попытался он. – Пе…

Посыпались приглушенные смешки.

– Те пе парль па франсе? – передразнил кто-то сзади, подражая его чудовищному произношению.

Смешки стали громче.

– Тихо! – приструнил их учитель, но по кислому лицу было ясно: такое невежество впечатлило даже его. Он подошел к парте Алексея и перевернул учебник на первую страницу. Алфавит. – К завтра перепишешь каждую букву по сто раз.

Француз вернулся к доске, а Алексей остался сидеть с отчаянно горящими ушами.

Прочие учителя придерживались той же методики: находя пробел в знаниях, они забрасывали его горами дополнительных заданий. Вместе с заданиями обычными эти горы быстро вырастали до размеров Альп.

Первые несколько недель Алексей почти не спал, марая руки чернилами и забивая голову именами, датами, названиями городов и спряжениями глаголов. Правая рука нещадно ныла, виски трещали, а в глаза будто песка насыпали. Но все можно было бы вытерпеть, получи он то, за чем явился. Да только о вечернем классе никто даже не заикался.

«Вечерние» кадеты покидали общежитие на закате и возвращались посреди ночи, перебрасываясь отрывистыми усталыми фразами. На обычные занятия они ходили со всеми – там их отличала только маленькая черно-белая нашивка в виде щита на груди. Домашние задания с них спрашивали не так строго – все знали, что вторую половину дня ребята отсыпались, – но в остальном они были как все.

На третий день, набравшись храбрости, Алексей попытался заговорить с одним из Вечерних в коридоре, но тот лишь посмотрел на него с недоумением и ускорил шаг. Он не сдался, но понадобилось еще четыре попытки, прежде чем разговор ушел дальше одной фразы. Однако стоило Алексею спросить, чему их учат по ночам, как Вечерний замахал руками, буркнул, что говорить об этом не положено, и поспешил удалиться.

Алексей ничего не понимал. Разве не должны были и его зачислить в вечерний класс? Генерал Мелиссино встретил его в том красном мире, знал, что он видит бесов, принял в корпус. Так почему?

Спросить возможности не было – к директору так просто не попадешь, уж Алексей-то знал, какой тот занятой. К тому же все свободное время съедала учеба. Недостаточно было просто попасть в корпус – генерал Мелиссино, непримиримый противник лени и невежества, был готов отчислить любого, кто недостаточно радел. Успеваемость нужно было срочно выправлять, и одной мысли о том, что все вынесенные страдания окажутся напрасными, хватало, чтобы выгнать из глаз сон и заставить яростно штудировать учебники.

К концу первого месяца дышать стало легче. Бесконечное корпение над книгами дало плоды: Алексей уже не чувствовал себя деревенским олухом, когда учителя задавали вопросы. Он вошел в четкий ритм жизни в корпусе, перестал путаться в коридорах незнакомого здания и забывать от волнения слова, когда к нему обращались преподаватели. Грубость и пренебрежение окружающих ранили по-прежнему, но уже не хотелось забиться в угол от каждого насмешливого взгляда и злого слова.

Удача улыбнулась в конце октября: он столкнулся с генералом Мелиссино в библиотеке. Это место стало для Алексея маленьким храмом: тихое помещение, пропитанное духом торжественной величавости. Здесь были собраны самые передовые труды по воинскому делу – вот выправит оценки, и сразу засядет читать! Но и пока лучшего места для учебы не найти: тут никто не шумел, не дрался, не отвешивал мимоходом оплеухи потехи ради… Еще в библиотеке был запретный отсек, куда пускали только преподавателей и Вечерних. Алексей косился на запертую дверь с вожделением – там-то точно есть ответы на волнующие его вопросы. Одна единственная стена отделяет его от разгадки… Все равно что голодать на пороге пиршественного зала, пуская слюнки на заставленные яствами столы.

Конечно, завидев среди книжных шкафов генерала Мелиссино, Алексей не смог усидеть на месте. Нужда была сильнее робости.

– Ваше превосходительство!

Директор обернулся. Прищурился. Узнал? Или уже забыл? Ну да поздно отступать…

– Я хотел спросить… Не будете ли вы столь любезны ответить… Что мне сделать, чтобы попасть в вечерний класс?

Генерал Мелиссино удивленно поджал губы.

– Чего это тебе так не терпится, кадет?

Собранная в кулак храбрость стремительно утекала сквозь пальцы. Алексей приказал себе собраться с духом.

– Так ведь я их вижу. – По территории училища бесы почти не летали, но по ночам он замечал их в небе над городом. – Бе…

Мелиссино шикнул. Алексей испуганно прикусил язык.

– Не болтай об этом, понял?

Он рьяно закивал.

– Хорошо. Как там твоя фамилия?

– Аракчеев, ваше превосходительство.

– Так вот, кадет Аракчеев, раньше пятнадцати у нас в вечерний класс не берут. И чтобы попасть туда, нужно быть готовым, что учиться придется вдвое больше.

Он чуть было не сморозил «Я готов!..» Но табели успеваемости говорили против него.

– Как у тебя с оценками?

– Лучше, чем в прошлом месяце, ваше превосходительство.

– Но успехами не блистаешь?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Вот этим и занимайся. – Мелиссино походя хлопнул его по плечу. – У тебя редкий дар, кадет, но не такой редкий, чтобы затмить все остальное. Учись как следует, а там уже посмотрим.

Алексей остался в проходе между шкафов один. Сердце его упало. Пятнадцать лет… Ему только-только стукнуло четырнадцать, неужели все это время – просто ждать?

«Нет, – напомнил он себе. – Не ждать, а работать».

Генерал прав, необычные силы необычными силами, а на них одних далеко не уедешь. Он по-прежнему никто, и только прихоть судьбы позволила худородному мальчишке прыгнуть выше головы. Раз уж шанс представился, надо выжать из корпуса все.

Алексей с новой страстью вгрызся в гранит науки. Любопытство, страхи, мечты – все отправилось на дальнюю полку дожидаться лучших времен. Подарками и сладкими обещаниями задобрить учителей он не мог, приходилось брать трудолюбием. Теперь если бесам, изредка пробиравшимся в здание или находившим его на улице, удавалось угнездиться под кожей, Алексей не изгонял их при первой возможности. Он позволял тьме остаться внутри и всю жгучую черную ярость пускал на прописи строчек и запойное чтение. Шепот в ушах не отвлекал – Алексей уже с трудом отличал его от собственных мыслей. Чем неприязненнее относились к нему однокорытники, тем больше он их ненавидел. Поначалу над невеждой-бедняком только посмеивались, но время шло, и пропасть в знаниях, сперва казавшаяся бездонной, постепенно сокращалась. Очень скоро на Алексея снизошло ошеломляющее откровение: если забыть, что начал он далеко позади других ребят, выходило, что он их ничем не хуже. На самом деле – он лучше.

Избалованные дети богатеев не были приучены к труду. Их карманы звенели монетами, но в голове – пустота. Алексея мать научила, что все нужно делать так, чтобы потом не пришлось краснеть. У этих же родительские уроки свелись к тому, что достаточно появиться на свет с золотой ложкой во рту, и жизнь в почете и роскоши обеспечена. Что бы ни ваяли из них лучшие воспитатели, оставь этих бездельников одних, и тщательно вылепленные формы расплывутся неопрятной глиняной массой. И, конечно, ничто так не злит лентяев и дуралеев, как кто-то, кто у них под носом трудится и добивается результатов.

К середине декабря Алексей уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы поднимать в классе руку и чеканить зазубренные ответы. Читал учебники вперед, чтобы уж точно не опростоволоситься. Даже на языках, которые давались сложнее всего, пытался приучать себя думать.

От учителей его усердие не укрылось. Кто-то посмеивался над тем, как он жадно вскидывал руку, изнывая от желания ответить, если подворачивался удачный вопрос, но другие потихоньку оттаивали. Конечно, замечали всё и одноклассники.

Очень скоро его впервые поколотили. В корпусе это было делом обычным – как еще выпускать пар, когда заперт в одном здании с сотнями таких же взвинченных мальчишек? Неприятно поразило другое – когда его зажали в глухом рукаве коридора, участвовал в этом почти весь класс. Те, кто не хотел пачкать руки, стояли тесным полукругом, отрезая путь к отступлению, и злорадно наблюдали, как самый рослый мальчишка держит его за подмышки, пока двое других – молотят по щекам и животу.

В ухо заползало шипение, такое же темное, как шепот ночи:

– Что, думаешь, ты самый умный? Уже возомнил себя лучше всех?

Вырывайся, не вырывайся – что толку? Они сильнее, их больше, да и куда бежать? На ближайшие годы он заперт здесь. Потому что не уйдет, не сломается. Потому что он правда лучше.

В ушах шумело, рот был полон крови, но он запретил себе плакать. Терпеть боль он научился, научится – и всеобщую ненависть.

И все равно – той ночью, лежа без сна с саднящими ушибами и горячо пульсирующей нижней губой, он не смог сдержать слез. Боль – ерунда. Сжирающее черное одиночество – другое дело.

Спустя семь месяцев после начала обучения Алексея досрочно перевели в класс выше. Он и не надеялся, что с новыми одноклассниками отношения сложатся лучше: синяки и ссадины стали привычными спутниками, как раньше – сбитые костяшки.

Что изводило, так это манящая дверь в запретный отсек библиотеки и загадочные мины Вечерних, зевавших в столовой над чашками чая. Ну сколько можно ждать? Всю жизнь ждал, и так же далек от истины, как в шесть лет, когда увидал бесов впервые! В феврале его произвели в капралы, до пятнадцатилетия осталось всего полгода, и даже на французском он уже заговорил, пусть его и дразнят вечно за «деревенский говорок». Ну разве не пора? Но еще раз потревожить генерала Мелиссино Алексей не решался – тот уже сделал для него много, не хватало еще вызвать его неудовольствие чрезмерной настырностью.

Порой Алексея одолевала сумасбродная идея прокрасться в библиотеку ночью, но риск был слишком велик, а почтение перед правилами слишком плотно в него въелось. Оставалось вчитываться в простые книги – может, там найдется что-то полезное? – да слушать краем уха, о чем болтают в коридорах – вдруг что ценное промелькнет. Но болтали о всякой ерунде: в чьем доме накануне дали самый пышный прием, кто кому продал загородное имение, кто на ком женился… Все еще судачили о переезде цесаревича Павла в Гатчину: слыханное ли дело, чтобы наследника престола сначала отправляли два года скитаться по Европе, а потом снова убирали с глаз долой в загородное имение, откуда он теперь носа не кажет? Такие пересуды часто скатывались в крамольные шепотки о том, что цесаревич на самом деле вовсе и не ребенок покойного императора, а может – и ее величества императрицы не сын. Да и вообще, все говорят, что он странный, едва ли не безумный…

Алексея политика и дела большого двора занимали мало. Только один вопрос не давал ему покоя: если о бесах знали в кадетском корпусе, значит, известно и императорской семье. Так почему же по улицам Петербурга, в самом сердце страны, каждую ночь шныряют бесы и никто с этим ничего не делает?

Ответ напрашивался сам: или императрица так же легкомысленна, как отпрыски обласканных ею вельмож, или – от этой мысли по спине бежал холодок: тьма – сила такая великая, что всей мощи в руках государыни недостаточно, чтобы ее развеять.

Дождливым апрельским вечером, когда была его очередь сгребать талые сугробы с садовых дорожек, далеко за спиной раздалось знакомое шипение. Алексей обернулся. Над стеной, отгораживающей корпус от всего мира, парило черное пятно с острыми, как иглы, зазубринами. Алексей затаил дыхание и крепче сжал лопату. Размер пятна его напугал. Сможет ли он такое поглотить? Перед глазами тут же встали черные сморщенные тела солдат, нашедших последний покой под красными небесами. Алексей попятился.

Пятно то подлетало к стене, то отпрыгивало, будто нерешительный ухажер на пороге дамы сердца. Надо сказать кому-то из учителей, но повернуться спиной – страшно. Поэтому он пятился: шаг, другой…

Кто-то сжал его плечо. Алексей подскочил, едва не выронив лопату.

– Ну и крупная же тварь.

Он обернулся. Рядом стоял генерал Мелиссино, разглядывая беса со смесью отвращения и любопытства.

– Брось ты эту лопату. Их надо бить освященным металлом.

– У меня нет освященного металла, ваше превосходительство, – ответил Алексей тихо. – Только лопата.

Мелиссино рассмеялся.

– Как у тебя с фехтованием, кадет?

– Сносно, ваше превосходительство.

По крайней мере, он уже не напоминал переваливающегося по льду пингвина из учебника, который попадался ему в библиотеке. Еще годик, и сможет назвать себя приличным фехтовальщиком.

Мелиссино отцепил с пояса саблю и бросил ему. Алексей едва поймал – тяжелая! Позабытая лопата бухнулась в снег.

– Не бойся. Он только кажется большим, как пушащийся кот. Сразу видно, что вышел не из разлома, а просто просочился к нам. Такие на нашей стороне гораздо слабее, чем в родном мире.

Алексей молча обнажил саблю и сжал покрепче. Вот он – шанс проявить себя.

Бес, наконец, решился и спикировал вниз, пульсируя, как бьющееся сердце.

– Руби его! Дай подобраться поближе и – бей.

Бес приближался неровными рывками – то ли хотел сбить с толку, то ли боялся холодного дыхания стали. Но все равно летел.

«Иди ко мне, – прошелестело в ушах, – славный темный мальчик. Иди ко мне».

И он пошел. Дождался, пока бес подлетит поближе, и – бросился вперед. Занес саблю над головой, яростно рубанул наискось.

Лезвие вспыхнуло красным. Бес разлетелся ошметками тьмы.

Генерал Мелиссино присвистнул.

– Отлично! Я знал, что в тебе не ошибся.

Алексей всунул саблю в ножны и протянул генералу. Похвала растеклась в груди теплым медом, придала духу.

– Ваше превосходительство! Может быть, я уже могу стать Вечерним? Оценки у меня теперь хорошие, учителя хвалят. Мне и ночные занятия под силу!

– А, опять ты за свое. – Мелиссино прицепил саблю на пояс. – Сколько тебе сейчас?

– Через полгода пятнадцать, ваше превосходительство.

– А знаешь ты, почему до пятнадцати мы в вечерний класс не берем?

Да откуда же ему знать?

– Бесы – твари опасные. Не потому, что могут высосать жизнь. Настоящие чудовища на эту сторону пролезают редко, хотя видит Бог, в последние годы разломы выскакивают все чаще. Но для простых людей опасны они потому, что шепчут всякую дрянь, а потом человек идет и режет свою семью или на себя руки накладывает, или еще какую пакость делает. Бесы искажают разум, а для детей это особенно тяжело.

– Я не боюсь! – вскинулся Алексей. – Уж меня им не запутать, ваше превосходительство. Я видел, как они кружили над моими братьями и сестрами, когда те умирали, и все равно – я их не боюсь и слушать их не стану.

Губы Мелиссино дрогнули.

– Храбрый ты малый, значит. Но что же тебе так неймется?

– Я хочу узнать о них все! Откуда берутся, как уничтожать их, и про эти разломы, и про то место с красным небом. И еще про ту огромную крылатую тварь, и…

Смех генерала обрубил поток горячих слов.

– Ладно, ладно, умеешь ты просить, кадет. Приходи завтра в вечерний класс на закате. Посмотрим, что из тебя выйдет.