Глава 9. Смысл

С той ночи Алексей все делал, чтобы не допустить второй такой оплошности. На ночных учениях бил молниеносно, до боли выворачивая руку, – жжение в перетянутых мышцах ничто рядом со страхом разоблачения. Костенецкий о произошедшем не болтал – или разуверился в том, что видел, или понимал, что за такие небылицы его на смех подымут. Но неприязнь между ними только росла, и в своем угрюмом пузыре отчуждения Алексей не раз думал, что никому из кадетов не достается столько тумаков, сколько ему.

Отношения с одноклассниками накалились до предела, когда учителя, заметив его успехи в точных науках, повесили на Алексея занятия с отстающими. Лестно, конечно, да только откуда взять время и силы? А отказаться нельзя – он все еще не нашел тактики выживания лучше, чем быть на хорошем счету у всех преподавателей.

Следующие несколько месяцев окончательно убедили Алексея в том, что львиная доля его однокорытников – нерадивые тупицы. На дополнительных занятиях он по десять раз вдалбливал им одно и то же, но стоило отвернуться, и все принимались дурачиться или витать в облаках. Как и с солдатами, с которыми Вечерние тренировались в наводке, лучше всего работали строгие окрики, жесткие выговоры и угрозы нажаловаться вышестоящим. За пределами классной комнаты для отстающих Алексей оставался посмешищем и ничтожеством, но в ее стенах ненадолго становился царем. Отвязаться от занятий неучи не могли – за прогулы наказывали, так что час после обеда им приходилось терпеть друг друга.

«Я мог бы заниматься чем-нибудь полезным, – раздраженно думал Алексей, перечеркивая кривые вычисления и швыряя тетрадь обратно хозяину, – В библиотеке сидеть. Или спать».

– Пересчитывай.

На вечерних учениях Костенецкий показывал отличные результаты, а вот дневные предметы его отправили подтягивать. Сразу было ясно: ничем хорошим это не кончится, да разве возразишь тут? Приходилось переругиваться на занятиях и получать потом в коридорах в двойном объеме. К насмешкам Алексей давно привык, а вот ушибы всегда саднили как в первый раз. Драться он стал лучше, но что толку махать кулаками, когда обидчиков пять, а то и больше?

Вражда с нерадивыми студентами достигла апогея в начале мая. Перед дополнительными занятиями Алексей пошел к директору. Из дома пришло письмо: отец просил походатайствовать, чтобы Андрея, вдохновленного успехами старшего брата, тоже взяли в кадеты на будущий год.

В ответ на стук из-за двери раздалось:

– Входите.

Генерал Мелиссино разбирал бумаги. Алексей не понимал, как один человек совмещает столько обязанностей: директорские дела, подготовка Вечерних кадетов, вылазки с черно-белыми гвардейцами… Но может, он зря обольщается – вдруг директорский стол так завален не из-за востребованности генерала, а потому, что тот вечно откладывает все на потом? Уж Алексей-то помнил, сколько сам ждал принятия в корпус.

Мелиссино с готовностью отложил исписанную бумагу.

– По какому вопросу, кадет?

Свой капитал, заработанный безропотным подчинением и готовностью оказать любую услугу, Алексей расходовал бережно, но сейчас время пришло.

– Я хотел просить за своего младшего брата, ваше превосходительство. Он тоже хочет поступить в корпус.

– Сколько ему?

– На три года младше меня.

Мелиссино прищурился.

– А есть у него тот же талант, что у тебя?

Если бы. Насколько легче была бы жизнь, знай он с детства, что не один такой…

– Нет, ваше превосходительство. В нашей семье – только у меня. Но он прилежный мальчик и, я уверен, не посрамит кадетского мундира.

Алексей замер, затаив дыхание. Драку с Костенецким Мелиссино припоминал ему не раз как позорное пятно на почти безупречной репутации. На выходки других кадетов внимания не обращал – у директора есть дела поважнее, чем глупых мальчишек воспитывать. Алексей не знал, чем такую «честь» заслужил, но надеялся, что Мелиссино так о нем печется, а не просто ищет повод придраться к главному пай-мальчику.

– Да уж должен быть усердным, если твой брат. – Мелиссино почесал подбородок. – Странно. Обычно Видящие в семьях скопом нарождаются… Ну да пусть приезжает с прошением.

Впервые Алексей спешил на дополнительные занятия окрыленный. Но на полпути его вдруг скрутило – странное чувство, будто съел что-то паршивое. Алексей покосился на свои запястья: вены выделялись темными линиями – по ним бежала черная сила, которую он жег, как топливо. Сверх обычного бесов сегодня не хватал, отчего же так мутит? Наперекор тошнотворной слабости, он ускорил шаг.

К нужному кабинету на верхнем этаже вела узкая лестница. Хотя Алексей уже – неслыханное дело! – опаздывал, на первой ступеньке пришлось замешкаться, шаря по карманам в поисках носового платка – стереть выступивший на лбу пот.

В ушах шумело, перед глазами кружила черная мошкара. Ослабевшие пальцы дрогнули, платок упал на пол. Чертыхнувшись, Алексей шагнул назад и наклонился за ним.

Воздух разорвал оглушительный треск.

Алексей ошалело вскинулся. На ступеньке, где он стоял секундой ранее, лежал крупный серый булыжник.

Алексей задрал голову. Никого. Только удалявшийся топот подсказывал, что это не Бог попытался обрушить на него небесную кару.

Дурноту как рукой сняло – на смену ей пришло потрясение. За ним – ярость и испуг. Сердце бешено колотилось о ребра.

А потом его вдруг охватило веселье.

Покушение. Он только что пережил свое первое покушение.

Алексей снова нагнулся за носовым платком. Матушкин подарок, с вышитыми ее рукой инициалами в углу – тремя красными буквами «А». Пальцы сами нащупали под рубашкой образок, который Алексей носил не снимая. Присматривает за ним даже здесь…

Когда он вошел, остальные кадеты сидели по местам. Алексей окинул класс мрачным взглядом. Кто из них? Или все сразу? Остановился перед Костенецким, самым могучим из кадетов. Тот с вызовом уставился в ответ.

«Вот же ублюдок».

Алексей всерьез задумался, не совершил ли ошибку, не убив его, когда была возможность.

– Ну? – в голосе зазвенело железо. – Начали вы уже что-то делать или все дурью маетесь?

В ответ – нестройное бурчание. Алексей скривился. Что, даже «никак нет» четко не выговорить?

– Да вы ничего как следует сделать не можете, – процедил он, не сводя глаз с выдвинувшего подбородок Костенецкого. – Куда вам камни бросать, вы считать-то прилично не умеете.

– Научимся еще, – пообещал Костенецкий с тихой угрозой.

– Вот когда научитесь, тогда и занимайтесь всякой ерундой! – рявкнул Алексей. – Открывайте тетради.

С приездом брата жить стало и легче, и тяжелее. Да, одиночество и тоска по дому ослабели, но на плечи упала новая ответственность. Тягостнее всего было ждать, когда Андрей разочаруется так же, как когда-то разочаровался сам Алексей. Семье он про неприглядную сторону корпуса ничего не говорил – зачем расстраивать? Писал только об успехах в учебе и новых званиях. Но тут уж правду не спрячешь.

Конечно, Андрею пришлось легче: учителя, чью благосклонность Алексей заслужил, и к его брату относились снисходительнее. Да и со сверстниками Андрей сходился проще. Алексей с высоты своего предвыпускного класса и дарованных воспитателями полномочий без труда мог бы приструнить кадетов помладше, начни те донимать Андрея, но брат и сам справлялся неплохо. Учился старательно, но никогда не усердствовал так, как старший брат, – болтать с одноклассниками ему нравилось больше, чем сидеть, зарывшись в пыльные книги.

Только один сентябрьский разговор застрял в памяти Алексея неприятной занозой.

Тащась вслед за ним по коридору, Андрей спросил:

– Почему о тебе все кадеты говорят только гадости?

Алексей покосился на него.

– А тебе-то что?

– Как что? Ты же мой брат! Думаешь, приятно такое слушать?

– А ты не слушай.

– Но…

– Без «но». Тебе не должно быть дела до того, что другие говорят. Помнишь, чему матушка учила? Главное – самому себе цену знать.

Андрей только головой покачал.

– А как ты дальше жить собрался, если тебя уже сейчас все вокруг ненавидят?

Вопрос уязвил Алексея больше, чем он готов был признать.

– Ничего не все! – разозлился он. – Преподаватели меня хвалят. И генерал Мелиссино говорит, что из меня выйдет путный военный.

– Но все остальные…

– Плевать мне на всех остальных! – в горле предательски засаднило. – Чем угождать каждому встречному, надо просто найти тех, кто тебя оценит по достоинству, каков ты есть.

От собственного лицемерия Алексея замутило. Для брата это хороший совет – мать именно так бы и сказала, – но можно подумать, он сам не расшаркивается перед преподавателями только потому, что они преподаватели. И что еще за «каков ты есть»? Во всем мире никто не знал, каков он на самом деле. Проще умереть, чем признаться кому-то в своем чудовищном секрете.

– И что, не тоскливо тебе совсем без друзей?

Алексей повернулся к брату.

– Забыл, из какой мы семьи? Меньше думай о друзьях и больше – о покровителях. Мы в Петербурге никому не сдались, надо помнить свое место.

Это было уже честнее, но прозвучало больно резко. Андрей расстроенно поджал губы. Алексей, устыдившись, взъерошил ему волосы.

– Вот ты сейчас приехал – мне другого друга не надо.

Пускай разговор закончился на светлой ноте, Алексея после него одолели мрачные мысли. Месяц летел за месяцем, пора думать о будущем. Он мечтал стать артиллеристом, неважно, в черно-белом мундире или в обычном, но еще сильнее – хотел разобраться в том, кто он. Будь у него деньги, отправился бы в Европу – уж в лучших университетах до чего-то бы да дознался. Но денег не было. Значит, нужно искать другой путь.

Предвыпускной год Алексей закончил с золотой медалью за отличия в учебе, но, как верно заметил Андрей, без единого товарища. К выпускному классу война с одноклассниками поутихла – все резко стали считать себя слишком взрослыми для таких глупостей. Но все равно без необходимости с Алексеем никто не заговаривал.

«Я сюда пришел не друзей искать», – напоминал он себе раз за разом. Но был бы на свете хоть один человек, которому он мог открыть правду о себе… И чтобы тот не шарахнулся в ужасе, не разболтал всем вокруг, а пожал бы плечами и принял таким, какой есть…

«Ага. Держи карман шире».

Несколько раз Алексей думал рассказать все генералу Мелиссино, но не решался. Директор ему покровительствовал, но вряд ли примет с распростертыми объятиями, если узнает, какой он ненормальный.

В вязкой нерешительности проплыл последний год. К весне от бесконечных метаний и тягостных мыслей о будущем Алексей совсем скис. Когда на прогулке в саду он столкнулся с Мелиссино, даже тот заметил:

– Ты что это, кадет, расклеиваешься?

Алексей вытянулся в струнку.

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Да уж вижу. Что за думы думаешь?

Алексей поколебался. Признался:

– Думаю, что буду делать после выпуска.

– А-а. И что же?

– Я еще не решил. Отец хочет, чтобы я только дослужился как-нибудь до майора, а там можно и в отставку.

– Только до майора? – Мелиссино усмехнулся. – Да ты и дальше пойдешь. Но это ладно, сам-то ты чего хочешь?

Именно над этим Алексей бился уже который месяц.

– Я… Я не знаю, ваше превосходительство.

– Тогда оставайся в корпусе.

Алексей вздрогнул. О таком он и не думал.

– В каком качестве? – уточнил он настороженно.

– Будешь преподавать арифметику и артиллерию. Может, за библиотекой еще присмотришь. – Мелиссино подмигнул ему. – Ну и будет, наконец, кому подменить меня ночью – давно мечтаю начать высыпаться. Что думаешь?

А что тут думать? Так он останется в столице. Может, заведет полезные знакомства. Догрызет недогрызенное в библиотеке. Да и за братом сможет присмотреть.

– Почту за честь, ваше превосходительство.

Тем же вечером, разглядывая свое отражение в оконном стекле, Алексей обнаружил, что едва себя узнает. Высокий, с суровым худым лицом и почти черными от клубящейся тьмы глазами, он уже не был тем заморышем, что месяцами обтирал здесь пороги четыре года назад. Разве что угрюмое выражение никуда не делось.

Почти доучился. Почти дослужился до поручика. Изничтожил бог знает сколько бесов. Но одного так и не понял:

«Кто я?»

У всего должны быть причины. У всего должна быть цель. Даже у такого существа, как он.

Алексей прислонился лбом к холодному стеклу, буравя взглядом темное небо за окном.

У жизни должен быть смысл. Он обязательно его найдет.