Матео оторвался от чтения, чтобы оценить масштаб беспорядка, который учинил Рамон. Он вытряхнул на пол половину содержимого их стола, и теперь всюду валялись мятые тетради, обертки от шоколадных батончиков и чипсов, комиксы, маленькие фишки, кожаные ремни браслетов, принадлежавших Рамону, книги в мягких обложках, обломанные карандаши, провода, кубики «анти-стресс» Матео, обрывки записок и много чего другого. Матео слишком хорошо знал брата, чтобы предугадать, что ближайшие несколько дней весь этот мусор – иначе не назовешь – будет валяться у них под ногами.

Рамон перебрался на кровать к брату, скрестил ноги, вытащил из уха серьгу и заменил ее на другую – черный маленький крест. Матео взглянул на часы. Без пятнадцати три. Спать им осталось около четырех часов. В принципе неплохо.

– У меня идея, – сказал Матео, откладывая в сторону комикс.

– Валяй.

– Нам нужен шалаш.

– Чего-чего?

– Шалаш. Не знаю. Это прикольно, если будет какое-то место, о котором будем знать только мы.

Рамон задумался, а потом кивнул. Мысль брата ему понравилась.

– И где мы будем его строить? Около дома бесполезно. Смысла в этом аж никакого.

– Я подумал, что можно было бы устроить это в лесу. Не очень глубоко.

– Там, где точно будет ловить интернет.

– Типа того, да. Только… – Матео замялся.

– Что?

– Мы можем построить его на земле?

Рамон прекрасно знал о страхе брата. Матео до жути боялся высоты. Даже в детстве, когда у них была двухъярусная кровать, он без лишних слов уступил верхнюю полку брату. Обычно они любили подкалывать друг друга, но над такими вещами никогда не смеялись.

– Как скажешь, – ответил Рамон. – Нужно будет заняться этим. Придумать из чего сделать каркас и всякое такое.

– Ага-а, – протянул Матео. – Не думаю, что это будет очень сложно.

Дверь в комнату открылась, и на пороге возник их отец. Он обвел беспорядок в комнате обреченным взглядом и посмотрел на сыновей.

– Dios mío!²⁶ Вы что тут устроили?

Рамон махнул рукой.

– Просто не смотри вниз, па, – посоветовал он.

Матео хихикнул.

– И куда же мне тогда смотреть? В ваши наглые глаза? – спросил Альваро, но на его лице появилась улыбка.

– Хотя бы.

Альваро плотнее закутался в видавший виды бордовый халат и сонно зевнул. Его черные вьющиеся волосы были спутаны, словно он только что выбрался из постели.

– Когда спать?

– Совсем скоро, – быстро ответил Матео.

– Ты таблетки принял?

– Так точно!

– Я не шучу. Принял?

Матео закивал.

– Да-да.

– Я проверю. Уроки сделали?

– Ага, – Рамон потянулся до хруста в костях.

– А математику?

– До единого примера.

– Buenos chicos²⁷. Сейчас я иду в душ. Когда я пойду обратно, то хочу, чтобы вы уже спали. Идет?

Рамон и Матео пообещали, что они так и сделают. Альваро вышел, вновь прикрыв за собой дверь.

Многие дети растут избалованными, когда к ним так относятся, но только не сыновья Альваро. Пусть они и были не самыми примерными сыновьями, но меньше всего им хотелось расстраивать отца. Он относился к ним хорошо, уважал их личное пространство и считался с их мнением. Они старались платить ему той же монетой. Матео выключил свет и забрался под одеяло. Рамон еще немного побродил по комнате, спотыкаясь о разбросанные вещи и тихо чертыхаясь. Вскоре и он нырнул в свою постель.

– Сделаем большой шалаш, – тихо сказал он, – чтобы там можно было встать во весь рост.

– Да, мне нравится. А еще он должен быть крепким, чтобы стоял всю зиму и ничего с ним не делалось.

– Да-а, – зевнул Рамон. – Можно будет начать заниматься этим через пару месяцев. Пока что вокруг слишком много снега. Мы ничего не сможем сделать.

– Зато сейчас можно хотя бы выбрать место! – загорелся Матео. Спать ему совершенно расхотелось, весь сон ушел. Он завозился в кровати, подпер подбородок руками и уставился в темноту, пытаясь разглядеть очертания брата. – У отца полным-полно разных инструментов. Надо будет заглянуть в его мастерскую и посмотреть, что там есть.

– Завтра и посмотрим.

Матео был готов вскочить с постели в любую секунду и броситься к небольшой пристройке к дому, которая и носила гордое название «мастерская». Когда он заговорил вновь, то никто ему уже не ответил. Рамон крепко спал. Матео поджал под себя ноги и закрыл глаза, но сон все еще не шел. В голове было слишком много мыслей. Они проносились с такой скоростью, что Матео не успевал сконцентрироваться ни на одной из них. Им понадобится маленький холодильник, а где они его возьмут? Еще нудны подушки и одеяла – вдруг они захотят остаться в шалаше на ночь. А они непременно захотят. Фонарики тоже нужны. Или гирлянды? Или все вместе? Какой-нибудь проигрыватель, чтобы слушать музыку. А еще нужен тайник. Там Рамон будет прятать свои журналы, а ему самому пока прятать нечего, но и он что-нибудь придумает. Будет здорово. Это станет лишь их местом. Оно будет чем-то похоже на местные «мышиные норы», но об этом никому не будет известно.

Матео мечтательно улыбнулся, а потом тихо ойкнул. Что-то впилось ему в лопатку. Он нащупал рукой нечто крохотное и колючее. Это оказалась серьга Рамона, которую он снял и забыл убрать. Матео цокнул языком, потянулся к тумбочке и убрал серьгу в верхний ящик. Сначала он подумал о том, что отдаст ее брату утром, но потом ему в голову пришла другая идея. Ничего он отдавать не будет. Пусть серьга лежит себе у него в тумбочке. В следующий раз Рамону понадобятся целые сутки, чтобы ее найти.

ГЛАВА 4

ЗВЕРЬЕ, ЗВЕРИНЕЦ И ЗВЕРИНОЕ

март, 2019 год

«Наш старший сын Мартен поддерживал

нас с женой каждый день.

Он еще сам был ребенком, но ему удавалось

находить такие слова, которые мог

подобрать не каждый взрослый».

– из книги Йоргена Янссона «Мы спасены в надежде»

Фредерик Норберг был единственным человеком в Раттвике, который водил двухдверный автомобиль «вольво P1800».²⁸ Машина была абсолютным раритетом, и досталась ему от деда. Ежедневно, когда Фредерик садился за руль, его внимание сосредотачивалось не на дороге, а на экране телефона, где одно за другим всплывали уведомления – твиттер, фейсбук, личная почта. Он читал сообщения дорогой, потому что в течение дня такой возможности могло не представиться. На приборной панели автомобиля лежал смятый пакетик, а внутри него то, что помогало Фредерику держать концентрацию на протяжении долгого времени. Ноотропы²⁹. Таблетка вместо завтрака, таблетка в полдень, еще несколько до полуночи. Он носил их с собой в кармане шерстяного бежевого пальто и всегда заботился о том, чтобы они не заканчивались в неподходящий момент. Фредерик носил черные водолазки из мериносовой шерсти, кашемировые джемпера и джинсы шведского бренда «Acne Studios»; не расставался с коллекционной зажигалкой «IMCO»³⁰ и кварцевыми наручными часами. Он был высокий, с вызывающей осанкой, светлыми густыми волосами, худощаво-скуластым лицом и карими глазами. От матери Фредерик унаследовал холодный расчет и умение оставить последнее слово за собой. От отца – горячий нрав и любовь к бурбону.

По наследству ему перешла тяга к юриспруденции – дед был прокурором, отец судьей – Фредерик стал адвокатом. В Раттвике громких дел почти не встречалось, поэтому Фредерику приходилось оспаривать налоги и штрафы, составлять претензии и давать консультации о вступлении в наследство. Но порой встречались такие дела, ради которых Фредерик поднимался с постели ранним утром в свой выходной и пропускал тренировку – пробежку вдоль леса под звуки метронома в наушниках. Такие дела, которые заставляли его садиться в машину на рассвете и ехать к северной части Раттвика.

Фредерик сбавил скорость неподалеку от Мышиных нор. В это время оттуда не доносилось ни звука. Никто не гоготал на всю округу, не надрывался от хриплого плача или грязной ругани. Все было спокойно, и это было на руку Фредерику Норбергу. Он заглушил двигатель, осмотрелся и заметил движение у двух высоких сосен. Фредерик выбрался из машины и зашагал по мерзлой траве навстречу женщине. Она не заметила его, поэтому вздрогнула, когда Фредерик подошел ближе.

– Я напугал вас?

Женщина попыталась улыбнуться.

– Немного. Я просто… задумалась.

Такая бледная, подумал Фредерик, окидывая собеседницу беглым взглядом. Она похожа на паутину, а не на человека.

– В таком случае приношу свои извинения. Сразу перейдем к делу?

Женщина нервно заправила за ухо прядь светлых волос. На ее щеках выступили розовые пятна.

– Конечно.

Фредерик видел, что ей холодно, но даже не подумал предложить переместиться в машину.

– Для всех моих клиентов действует единственное правило. Это предельная откровенность. Вы должны быть честны со мной. Справитесь?

Женщина кивнула.

– Хорошо.

– Ваш муж оказывает по отношению к вам насилие, так?

Фредерик всегда начинал с самого больного. Он не подступался на мягких лапах. Он нападал. Фредерик так хорошо преуспел в этом, что выражение «нападение – лучшая защита» в его случае нужно было воспринимать не то чтобы буквально, а в качестве единственно возможной модели поведения, учитывая, что защищаться ему не нужно было вовсе.

– Как я уже сказала по телефону…

– Да или нет?

– Да.

– Какого рода это насилие? Как я понял… не только психологическое.

Женщина поджала губы, потерла ладонью локоть.

– Он бьет меня.

Фредерик кивнул, не обращая внимания на неловкость собеседницы. Он встречал таких клиентов бесчисленное множество раз. Их вид давным-давно перестал вызывать в нем сочувствие.

– Вы сообщали кому-то об этом?

Женщина робко переступила с ноги на ногу.

– Нет.

– Я не говорю о врачах и полицейских. Кто-то из ваших друзей знает об этом?

– Нет, никто.

Фредерик прищурился и вновь окинул собеседницу взглядом. Потертая одежда. Воспаленные глаза. Сухое лицо. Очевидно, из тех, кто боится вставить слово наперекор и всегда молчит.

– Расскажите мне о нем. О вашем муже.

Женщина нахмурилась. В ее глазах скользнуло недоумение.

– Разве вы не встречались с ним?

Ее удивление было оправданным. Фредерик представлял интересы ее мужа в суде при бракоразводном процессе. Это был высокий, похожий на куницу, человек, который умудрялся обладать толстым кошельком при полном отсутствии мозгов.

– Я хочу увидеть его вашими глазами.

– Хендрик… Большую часть времени он отстранен от всего, что касается семьи. Ему нет дела ни до детей, ни до меня. Он совершенно не может себя контролировать, когда выпьет, становится грубым и жестоким. Вы же знаете подробности дела? Хендрик выставляет меня не в самом лучшем свете. Я боюсь, что он выиграет дело и заберет детей, но он никудышный отец. У нашей младшей дочери астма, за ней нужно все время присматривать, а он даже не знает, что за лекарства я ей даю. Они пропадут с ним. Хендрика ничего не интересует, кроме хоккея и тех девиц, с которыми… с которыми он… – женщина остановилась, втянула побольше воздуха в легкие, но так и не смогла закончить мысль. – Он плохой человек. Поверьте мне.

– Зачем же он пытается отсудить детей, если они ему не нужны?

– Из-за своего статуса в обществе. Ему важно, что о нем думают окружающие, а еще он не откажется от возможности втоптать меня в грязь. Вы – моя последняя надежда. Мой адвокат не сможет состязаться с вами и с версией Хендрика. Он уничтожит меня в суде. Что он вам наговорил? Что это я люблю прикладываться к бутылке, да? Что у меня мало средств к существованию? Боже, Хендрик просто… раздавит меня, – женщина заплакала. – Пожалуйста, я надеюсь лишь на то, что вы плохо сыграете, что вы… не будете защищать его интересы в полной мере. Мне сказали, что вы можете такое устроить, – она сунула руку в карман, лихорадочно порылась в нем и вытянула оттуда пачку денег. – Здесь десять тысяч крон.

Фредерик бросил равнодушный взгляд на деньги.

– Ваш муж платит больше.

Женщина быстро утерла лицо рукавом.

– Это все, что у меня есть. Прошу.

– Послушайте. Вам следовало бежать от него раньше. Вам следовало хоть кому-то рассказать о том, что он с вами делает. И тогда бы вам не понадобилась моя помощь.

Женщина растерянно захлопала глазами.

– Что?

– Всего хорошего.

– Но… деньги. Как же… – ее голос задрожал от гнева и отчаяния. – Вы не можете так поступить!

– Передайте их своему адвокату. Может, это даст ему стимул продумать вашу линию защиты получше.

Фредерик развернулся и двинулся к машине. Презрение к самому себе – такое случалось крайне редко – жгло ему щеки. Но он убеждал себя в том, что иначе люди ничему не научатся. Они так и будут надеяться, что кто-то другой решит все проблемы за них.

Женщина опустила взгляд на деньги, но ничего не смогла разглядеть из-за застилающих глаза слез. Она услышала, как хлопнула дверь машины и заревел двигатель. Женщина сделала два быстрых шага вперед, но это все равно бы не помогло ей остановить Фредерика.

Он оставил ее на ветру.

Каждая собака в Раттвике знала дом Бьерков. И каждой собаке было известно, что там нечем поживиться. Миа Бьерк и ее трое сыновей жили в Яме. Их дом стоял на окраине, и сразу за ним начинались злополучные Мышиные норы. Фундамент растрескался – в нем было не меньше трещин, чем в сердце Мии. Крыша дома была такой же худой, как и карманы каждого из семьи Бьерков. Крыльцо давно сгнило, на нем теснились два дешевых пластиковых кресла и старый зеленый диван с черными пропалинами от сигарет. Рядом с домом стояла пустая собачья конура. Пес Бьерков сбежал от них несколько лет назад, чтобы не умереть от голода. Его жестяная миска теперь лежала на подлокотнике дивана и служила пепельницей.

Ходили слухи, что не все дети Мии от одного мужчины, но она каждый раз опровергала их. С Куртом она познакомилась еще в школе, когда бегала курить за трибуны. Однажды зимой она выскочила на холод в одном платье, и он одолжил ей свою куртку. Миа возомнила, что перед ней настоящий рыцарь, но позже выяснилось, что Курт был всего-навсего точной копией ее отца, который поколачивал свою дочь время от времени. Мие было шестнадцать, когда она забеременела первый раз. Она бросила школу. Отец выставил ее из дома. Мие пришлось поселиться вместе с Куртом, его матерью и двумя склочными сестрами. Ребенок появился на свет мокрой осенью, когда листья под ногами превращались в грязь и напоминали раздавленных тараканов. Мальчика назвали Виктор. Он мало спал, а плакал так много, что Курт порой грозился сдать ребенка в питомник, если тот не будет вести себя тише.

Миа и Курт поженились через три года после рождения сына и переехали в дом на окраине Ямы. К тому времени Виктор перестал постоянно плакать. Большую часть времени мальчик молчал и смотрел в окно на ветви иссохших деревьев через дорогу. Иногда он играл пластмассовыми солдатиками, которые Миа купила ему на заправке в честь третьего дня рождения. Виктор рос послушным и хорошо знал свое место. Ему нельзя было шуметь. Ему нельзя было мешать взрослым. «Хватит таскать его на руках! Ты хочешь, чтобы он вырос педиком?» – раздраженно шипел Курт всякий раз, когда у Мии появлялось желание прижать сына к себе. Вскоре это желание позабылось и исчезло.

От рождения Виктору достались голубые глаза, но с возрастом они изменили свой цвет и стали серыми, как пепел. Может, так бывает, когда все, что ты видишь вокруг – это пыль и грязь. От матери ему достались темные, чуть курчавые волосы и нездорово-бледная кожа; он был нескладный и тощий, как жердь, с длинными пальцами и сумрачным выражением лица. Большую часть времени Виктор проводил наедине с собой, а когда стал старше, то предпочитал находиться подальше от дома.

Хуго родился спустя тринадцать лет после Виктора. К этому времени Миа превратилась в законченную алкоголичку, и мальчик чудом уродился здоровым. Курт угодил в тюрьму за угон машины, когда Миа была на восьмом месяце беременности. Но это не значило, что Миа и ее сыновья могли вздохнуть спокойно. В дом Бьерков повадились безработные дружки Курта, которые знали наверняка, что им не откажут в приюте. Дом заполонили пустые пивные банки, полиэтиленовые пакеты, набитые мусором, груды окурков, коробки из-под быстрого питания. В комнатах стоял удушающий запах, сигаретный дым, казалось, не рассеивался, а днями и ночами клубился под потолком. Миа чувствовала себя беззаботной. Целыми днями она сидела на крыльце, поджав под себя ноги и курила, вслушиваясь в пространные речи кого-то из бродяг, наводнивших ее дом. Кожа под ее глазами потрескалась, руки превратились в палки, а волосы в воронье гнездо. Она почти ничего не ела и отказывалась начинать день без бутылки спиртного.

Еще через пять лет – к тому времени Курт успел выйти из тюрьмы – Миа вновь забеременела. Свен родился недоношенным. Он не был желанным, как и его старшие братья. Дети чувствуют, что их не любят. Сыновья Бьерков не могли ощутить отсутствие любви, потому что никогда и не были любимы. Они не знали, что это такое.

По прошествии нескольких лет в доме Бьерков почти ничего не изменилось. Виктору исполнилось двадцать пять. Он видел мир в черно-белом цвете, и грань между этими двумя красками была удивительно тонка. Проснулся без гроша в кармане – черное, чудом наскреб на пачку сигарет – белое. Ему удалось отладить от дома большинство сомнительных людей, но иные из них время от времени прибивались к порогу, как в старые времена. Курт снова прозябал в тюрьме за то, что избил то полусмерти парня, с которым что-то не поделил в баре. Нельзя сказать, что для Бьерков настали легкие времена, но, по крайней мере, никто не занимал диван в гостиной и не устраивал скандалы по любому поводу.

Виктор сидел на крыльце в расстегнутой куртке и щелкал зажигалкой, рассматривая снежные холмы, когда перед его домом остановился автомобиль марки «вольво». Фредерик Норберг выбрался из машины, поднялся по трухлявым ступеням и опустился на диван рядом с Виктором. Из кармана пальто он вытащил четыре пачки сигарет и швырнул их на складной стол перед диваном. Не прошло и секунды, как Виктор потянулся к одной из них, вскрыл и жадно закурил.

– Я вовремя, да? – спросил Фредерик, наблюдая за сигаретой между скрюченных от холода пальцев Виктора.

– Ага, она сперла мою заначку, пока я спал. Ненавижу, когда она так делает.

Фредерик ухмыльнулся. Миа вечно таскала сигареты у старшего сына, когда кончались ее собственные. Она обкрадывала его карманы без зазрения совести, и дело редко ограничивалось только сигаретами. Она забирала деньги, которые Виктор зарабатывал, горбатясь по ночам в баре или закусочной, разгружая товары.