Глава 2

Суета сует. Тот самый случай, когда расставление точек над «ё» необязательно, но так заманчиво. Санька выдохнул, тяжело привалившись к штабелёру. Работы было невпроворот – новый «Софит», «мертворожденное дитя», гудел как муравейник. В том смысле, что мельтешения много, а толку мало. Вопли из оперы «эй, кто последним шуруповерт видел?» раздавались с завидной регулярностью, но Санька давно махнул рукой на порядок на верстаках и в сейфах.

– Всё под контролем, я запутал следы, никто не узнает, где я, а где ты ^[4], – тихо проговорил Санька внезапно всплывшую в памяти строчку.

Так уже бывало раньше. То слова из песни вспомнятся, то стихотворение какое… А в последнее время появилось новое наваждение. Едешь в автобусе на работу / с работы, давка жуткая, а в голове голос Линь тихонько зовёт: «Са-а-аня?..»

Санька глубже надвинул кепку. Разворот на тридцать градусов, скрестить руки на груди, принять вид сонный и отрешённый. Лишь бы губы не выдали, не сложились в ласковую улыбку, когда глаза найдут в толпе солнышко с тёмными волосами по пояс, убранными в небрежную косичку. Давно уже все забыли о «чистом помещении», где сотрудники должны ходить в масках, бахилах и белых одеяниях по самую макушку. Потом, всё потом. А пока даже Линь в этой духоте сбросила свой любимый халат цвета «василёк», оставшись в одной футболке и потёртых джинсах.

Вместе с Артуром девушка собирала высоковольтные вводы в кассетах с лампами. Впрочем, Артур играл роль статуи из Летнего сада с разводным гаечным ключом неприличных размеров, который никак не вязался с оптикой за много миллионов тугриков. Всего-то и надо было, что удержать ключом контакт с одной стороны, а уж всё остальное… сделает Линь. И она делала, чёрт побери. Санька, стиснув зубы, наблюдал, как эта единственная девчонка в команде стремительно наворачивает зажим на контакт, как шарахается от неё конструктор, получив порцию проклятий за такое изобретение, как она берёт другой ключ, чуть меньше Артуровского, и затягивает этот контакт. Неудивительно, что халат стал ей мал в рукавах. Стенд этот получше иного фитнес-зала…

Внутри Саньки колыхнулись гаденькие мысли о том, что раз уж начальство закрывает глаза на это безобразие, надо самому собраться с духом и выгнать девчонку на отдых. Ну, стыдно же, боги Сети, смотреть, как она ворочает железки. Ладно ещё разделка кабелей, уборка или помывка… «То есть тряпка ей больше к лицу, чем гаечный ключ и отвертка?» – уточнил мысленный зануда, вместе с хозяином наблюдая, как законченную кассету тащат к штабелёру. «Нет», – машинально ответил Санька, и пока его внимание было брошено на задачу «загнать кассету в усилитель, по возможности ничего не разбив», подкорка вывела наружу истину. Нет, Александр Валько никогда не сможет выгнать Линь со стенда. Она – из его племени. Из тех, кто выше всего ценит работу руками и очевидный результат этой работы.

Когда кассета оказалась на своём месте, составив одно целое с каркасом усилителя, Санька смог оглядеться. Бросив быстрый взгляд на Линь, он настороженно замер. Девчонка оказалась зажатой между лежащей на столе ламповой кассетой, выступом стены и тощим телом Артура.

– Да ладно тебе, – слащаво протянул тот, – я ж ещё ничего не сделал…

– Только попробуй, – в голосе Линь звенели льдинки.

Так-так-так… Можно ставить десять к одному, что мальчик нарвался. У статуи в Летнем Саду занята только одна рука, верно? А вторую можно использовать для целей, более приличествующих положению тел и мифологическим забавам тех, кто потом оказался высеченным из мрамора…

Сдавленное «ой» последовало немедленно. В скульптурной композиции «Два гаечных ключа, Артур и его почти вывернутая рука» подвижной частью осталась только Линь. Злоба медленно, но верно искажала её лицо: девушка ещё чувствовала на своей груди прикосновение Артура. Продолжая выкручивать наглецу руку, Линь прошипела что-то невнятное. Санька смог разобрать только конец фразы:

– …у меня вообще-то муж есть.

– Есть, – согласился Артур и резко дёрнулся, вырываясь из захвата. – Только ты им не пользуешься. Все уже в курсе.

В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушенная лишь хрустом позвонков в распрямляющейся Санькиной спине. Преодолев спазм диафрагмы, Санька уткнулся взглядом в кристальные глаза Линь. В них уже не было ни злобы, ни ярости, ни даже слёз. Они смотрели прямо в душу, потому что…

Шаг. Я помню наш вчерашний разговор, Линь. Помню, как ты – светлый и невозможно грустный ангел, – потеряла свой вечный самоконтроль, разрыдавшись вечером в каморке, как слезами окропила мои загрубевшие от работы руки, повергнув меня в хаос столь знакомых чувств никчёмности и ненужности в том мире, что начинается за дверью квартиры. Не дома, не родного гнезда. Квартиры. Места, где можно упасть без вызова скорой.

Два. Я помню твои слова. Ты выплёскивала в меня всю горечь истёкшего года неудачной совместной жизни с тем, кто лишь оказался в нужное время в нужном месте и с нужным тебе предложением. «Я не знаю, что такое любовь». Твой голос сорвался в пропасть на этой фразе. И лживое «я тоже» слетело с моего языка раньше, чем я понял, что люблю тебя. Так я годами отвечаю на слова жены о любви. «Я тоже. И я тебя. Ну конечно, дорогая, и я». Но на слово «люблю» уже давно наложено табу.

Три. Мы были с тобой одни. Но ты плохо меня знаешь, если в твою голову сейчас закралась мысль о предательстве. Это подозрение больнее, чем твой выжигающий душу взгляд. Я не знаю, в какой момент Артур появился под дверью каморки. Наверно, в самый подходящий, чтобы услышать твой крик души о холодных ночах с тем, кто имеет на тебя право лишь из-за штампа в паспорте.

Четыре. Право. Иметь право на кого-то – полный бред. Но молю тебя, Линь, отведи глаза хоть на миг. Я, дурак, только сейчас начал понимать, что вчера у меня был Шанс тебя спасти. Сказать тебе «ты моя». И почему-то я уверен, что ты сама подала бы мне руку, сама пошла бы рядом прочь от всего… И тебе было бы плевать, что ни у одного из нас нет своего угла, что на копейки, которые платят в НИИ, прожить в принципе невозможно, что пересуды и сплетни облепят нас, как…

Пять. Прости меня, Линь.

Близко-близко. Глаза в глаза.

Просто поверь мне, ангел. Или ударь. Я знаю, ты можешь.

Периферийным зрением Санька увидел, как Артур рыбкой выскользнул из комнаты. Где-то там над головой, возле усилителя, остался колдовать над диагностикой Илья Моисеич, но ему нас не видно и не слышно. Мы одни, Линь. Если нас останется двое последних людей на Земле ^[5]…

– Я ни при чем, Линь, – едва слышно шепнул Санька, осторожно притягивая девушку к себе. – Я ничего ему не говорил.

– Знаю, Саня.

Они молчали, замерев в кольце рук друг друга. Но напряжение, которое Санька ощущал в себе почти физически, надо было куда-то «сливать», как говорили высоковольтники. И если нагрузка – поцелуй навылет, которого так просит сердце, – не вариант, ибо слабость духа не позволит взять такой грех на душу, то разрядное сопротивление в виде мысли о начавшемся перерыве – самое то.

Вокруг царила обеденная тишина. Линь и Санька с тоской глянули друг другу в глаза. Определённо, жить по принципу «война войной, а обед по расписанию» – это не про них. Народ, занятый на сборке ламповых кассет, считал иначе, и с первым тиком секундной стрелки после полудня бросал отвёртки и гаечные ключи, даже если у винта или гайки оставалась недокрученной всего пара оборотов.

– Линь, сколько у нас перерыва осталось?

– Минут двадцать. Потом все придут.

Санька шёпотом выругался. Вот оно, наказание за рвение. Когда все бегут на обед, ты остаешься, доделываешь чужую работу, чистишь площадку, подгоняешь штабелёр… Тонкие девичьи руки, превратившиеся в тёрку, отмывают растворителем изоляторы, и этот едкий всепроникающий запах стирает с картины мира нежную цитрусовую нотку духов – единственную отраду в этом аду.

– Линь, кофе хочешь? Пошли ко мне.

– Пошли, – устало согласилась та. – Только мне это… воды простой. Горячей.

Они вскарабкались на антресоль – ряд маленьких каморок нависал над пролётом, аки насест снайпера. Санька начал суетиться, пытаясь организовать подобие обеда, но вдруг замер посередине комнатушки с чайником в руках. Линь смотрела на него. Бесконечная усталость, грустная улыбка в уголках губ… Яркий блик апрельского солнца бил ей в висок, вскрывая тайну тёмной гривы непослушных волос: на свету они отливали медью.

– Ты рубашку порвал, Саня, – тихо сказала Линь, – снимай, я пока зашью.

Наваждение. Но девушка сказала это так естественно, так легко протянула руку за разошедшейся по швам рубашкой, что сопротивляться этой волне нежности и заботы не было ни сил, ни желания. Санька рухнул в кресло, как подкошенный, резким ударом ладони врубил чайник и расстегнул бретели рабочего комбинезона. Ладно, Линь, вряд ли мой обнажённый торс расскажет что-то новое.

Под ворчание закипающего чайника Санька скинул рубашку и мельком глянул на часы. Десять минут осталось, чёрт побери. Кофе, срочно кофе. Три ложки… Нет, четыре. Только б не уснуть.

– Слушай, Линь, ты как-то не говорила вчера… Как муж относится к твоей работе?

– Ему всё равно, – Линь изломила губы в злой улыбке, не отрывая взгляда от порхающей над тканью иголки. – А если не всё равно, то говорит, что нечего здесь делать. Что это за такие деньги вообще никому не нужно.

Санька прикрыл глаза. Кофе бил по обонянию, но никак не мог достучаться до засыпающего мозга, в котором вместе с капителями сознания рушились последние блокировки. Не ткань сшивали эти ловкие пальцы, а само мироздание, которое последние месяцы трещало по швам. А подсознательное уходило вразнос, мысленно убирая с Линь всю лишнюю на его взгляд одежду, превращая в реальность мечту прикоснуться к этим алым губам, которые, казалось, в жизни не знали помады, крепко обнять за плечи, наплевав на пропасть в двадцать лет и целую жизнь…

– Кто играет в бридж, Линь? – спросил Санька дрогнувшим голосом, отгоняя манящее видение.

– Бог, – ответил голос на краю бездны.

– Его нет, Линь.

– Я знаю.

Тик-так.

Его нет, Линь.

Тик-тик-так.

Я знаю.

Я знаю, что меня нет.

Линь по-прежнему сидела рядом, её руки шили, но пронизывающий чужой взгляд гипнотизировал Саньку, рождая дрожь в обнажённой спине.

– Ты не Линь, – выдал Санька, отшатнувшись.

– Да, я не Линь.

– Кто ты?

– Я Бог.

– Но тебя нет!

И ясно уже, что это сон. Один из тех кошмаров, в которых дорогие тебе люди… О, нет… Сердце Саньки пропускало удар за ударом, пока Линь на его глазах раздваивалась. Настоящая медленно падала с кресла, вытянув в сторону руку с иголкой, а мара, назвавшая себя богом, осязаемо плотная двухметровая тварь, выросшая прямо из девчонки, нависала над Санькой, как дамоклов меч. Глаза её, украденные у мраморной статуи, впивались в Саньку с ужасной неодолимой силой.

– Валите отсюда все! – голос Лины ворвался в уши, заставив Саньку подскочить на месте. – Дайте человеку поспать. Я сама открою вам чистую зону…

Санька встряхнул головой. Дышал он как вытащенная из воды рыба, трекер в кармане брюк звенел на одной ноте… Но мир вокруг стал прежним. В дверном проёме маячила тонкая фигурка Лины, не пускающей чужаков в Санькину каморку.

А плечи прикрывала заштопанная рубашка.

– Он говорит: сегодня мы играем в бридж, – прошептал Санька, вскакивая и судорожно одеваясь. – Он говорит: это реальность и ты не спишь…

– Что с тобой, Саня?

Линь вдруг оказалась совсем близко. Неприкрытая тревога светилась в её глазах цвета морской волны над отмелью – сумасшедшей смеси бледно-голубого, светло-зелёного и серого.

– Всё хорошо, Линь, – выдавил Санька. – Всё хорошо. Пойдём… Поиграем в бридж.

***