Искусствотерапия
Искусство лечит. Творя, дети находят выход «темным страстям». Часто сам рисунок несет в себе «темные страсти»: войны, битвы, танки, бабы яги с кощеями бессмертными, взрывы, пожары. Иногда агрессивное, озлобленное состояние выражается в композиции и отношениях цветов.
Творчество — такая же врожденная потребность, как еда и сон. Рисуя, дети избавляются от того, что их мучает, пугает: от навязчивых состояний, страха смерти и темноты, страха потерять любимую маму или любимого отца. Все эти страхи присутствуют в жизни самых нормальных детей. Когда мы говорим им, что темнота не страшна и смерть не страшна, мы их, во-первых, обманываем, а во-вторых, оставляем наедине со страхами, и они, оказавшись в одиночестве, пытаются «вырисовать» их из себя.
Трехлетний Витя мажет кистью по большому листу и приговаривает: «Рисую зеленую, теперь синюю…» Брызжет кистью на лист — это цветной дождь.
— А сейчас что будет? — спрашивает. — Теперь какой краской, а теперь? — Баба Яга! Какая страшная! Нарисую ёлку. Мы за ней спрячемся.
Теперь Баба Яга носом к елке.
— Нос какой! (Витин не лучше, весь в краске.) Крючком. Мама! — кричит он, замазывая Бабу Ягу зеленой краской.
— Уф, — отдувается, — больше нет Бабы Яги. Посмотрим, где она? Откроем, — делает движение кисточкой, будто открывает дверь. — Там, — сообщает, указывая на сокрытую в зеленой тьме Бабу Ягу. — Заколю ее! — обратным концом кисти колет рисунок. Проводит несколько линий по поверхности. — А теперь медведь получился, нет, серый волк.
Устал бороться с чудищами, привалился к спинке стула. Вдруг вскочил, как бы очнувшись от мрачных мыслей, распластал ладонь на чистой бумаге, вынул из кармана фартука зеленый карандаш. Обвел им свою ладонь, палец за пальцем.
— Раз, два, плачет ручка, мамы нет, папы нет. Не плачь, ручка, скоро придут. А положи сюда, — хватает меня за руку, обводит мою ладонь карандашом, потом соединяет линией обе руки. — И соединились все со всеми! — Витя переводит дух.
Витя впервые остался на занятиях без мамы, он боится, но мужественно борется со своими страхами. «Соединив всех со всеми», он успокаивается. «Не плачь, ручка, мама с папой скоро придут!» Разумеется, он не рисует и не лепит, а играет в рисование и лепку. Лепит он точно так же: нажмет пальцем на ком пластилина — сковородка с ручкой, еще пару раз щипнет — цветок на ножке… Так положено в его возрасте. Но есть серьезные вещи, которыми не играют. И он, трехлетний мальчик, сообщает мне об этом в рисунке.
Темно-зеленое пятно с брызгами салюта, над пятном — лимонный овал, заляпанный коричневой краской. Слабо обрисованы щупальцы медузы…
Белокурый, с редким чубчиком, сквозь который просвечивает большой молочно-розовый лоб, в клетчатой рубашке и брюках на подтяжках — он пришел учиться. Так ему объяснила мама. Вокруг него дети — значит, и они учатся. Но что это такое — учиться? Он не знает, и ему страшно. Страшно, но и интересно брызгать кистью на бумагу, говорить вслух, прятаться от Бабы Яги за елку. И тетя рядом, вот ее рука, на рисунке. Так завязывается контакт ребенка и взрослого. Не просто — через преодоление.
Ребенок мнет в руках глину, пальцы оставляют вмятины. Что это? Ухо. Чье? Зайца. Значит, будет заяц. Но вылепить зайца он не может, снова мнет глину. А это что? Хвост. Чей? Лисы. Значит, слепим лису. Неожиданно у лисы отрастает много лап — тогда пусть будет медуза. И т. д. и т. п.
Для трехлетних детей это нормальный процесс. Но если он продолжается до пяти-шести лет — это тревожный сигнал. Значит, у детей или рассеянное внимание, или нарушение координации движения, или повышенная тревожность — чаще всего всё в комплексе. В данном случае «метонимическая» лепка, не приводящая ни к какому результату, — свидетельство невроза. На каком-то этапе (опять-таки очень важно когда) необходимо прервать цепь бессмысленной работы, помочь ребенку получить хоть крошечный, но результат.