Глава 13. Воскресенье. 19.20

Фигура медленно, словно выходя из небытия, начала двигаться в сторону майора.

Следователь инстинктивно потянулся к кобуре. Но фигура не проявляла агрессии, шла вперёд, и с каждым шагом её силуэт становился всё более отчётливым. Когда она подошла ближе, Саблин выдохнул. Не потусторонняя сущность. Человек. Мужчина. Пожилой, невысокий, в кепке и тёмной куртке.

– Что вы здесь делаете? – спросил он низким прокуренным голосом.

– Полиция, – Саблин вытащил удостоверение и предъявил незнакомцу. – А вы кто?

Мужчина приблизился к могилам, где стоял майор.

– Я местный сторож. Семён.

– Правда? – удивился следователь. – А где дядя Вася?

– Мы с ним работаем посменно, – мужчина сощурился. – Так и что вы тут делаете?

Саблин глянул на оградительную ленту.

– Вообще-то здесь место преступления.

– Это ясно. Но вечером-то вы зачем сюда пришли?

– Осмотреться.

Семён хмыкнул.

– И как? Осмотрелись?

– Вполне.

– Не сто́ит бродить тут, – сторож достал пачку сигарет и тоже закурил. – Хоть вы и из полиции, но в сумерках все равны.

– Верно, не положено, – согласился Саблин.

– Дело не в законе, – покачал головой сторож. – Погост – место не для живых. Здесь покоятся те, кто ушёл. Их покой нельзя тревожить.

В словах сторожа прозвучала какая-то зловещая нотка, но следователь воспринял их со свойственным ему скептицизмом. Тем не менее он решил воспользоваться возможностью.

– Давно здесь работаете? – поинтересовался Саблин. – Знаете об этом месте? Кладбище и монастырь.

Морщинистое лицо Семёна засветилось улыбкой.

– А то как же! Здесь земля пропитана слезами и молитвами. Новодевичий монастырь, что возвышается за стеной, основан ещё в шестнадцатом веке, во времена Василия Третьего. Изначально тут была крепость, защищавшая подступы к Москве с юга. Монастырь женский, и вскоре он стал местом заточения для неугодных цариц. Сколько трагедий разыгралось за этими стенами, сколько сломанных судеб нашли здесь свой конец… Вот даже взять, к примеру, царевну Софью Алексеевну, дочь царя Алексея Михайловича. В семнадцатом веке по распоряжению Петра Первого её заключили в этот монастырь. Вы же знаете историю? Участники Стрелецкого восстания намеревались возвести на престол царевича Алексея Петровича и возобновить регентство Софьи. После подавления бунта её насильно постригли в монахини, а потом похоронили в Смоленском соборе.

– Да, да. История мне известна, – кивнул Саблин. Сторож удивил его, говоря спокойным, ровным тоном, слаженно и понятно, не в пример дяде Васе.

– А кладбище… оно росло вместе с монастырём. Сначала здесь хоронили монахинь и знатных женщин, приближённых к царскому двору. Позже тут стали находить свой последний приют герои войны с Наполеоном, писатели, учёные, врачи… Взгляните на эти старые плиты, – сторож махнул рукой на поросшие мхом надгробия, едва различимые в полумраке, – здесь покоятся те, чьи имена давно забыты. Но их души… они рядом, наблюдают за нами, за живыми. И не любят нарушающих покой. Говорят, что по ночам, когда луна особенно яркая, можно услышать шёпот с могил. Это души умерших рассказывают друг другу свои истории, делятся печалями и радостями. И горе тому, кто осмелится подслушать их разговор.

– Ну да, – Саблин бросил окурок на дорожку. – Ваш коллега, дядя Вася, как раз упоминал о странных шорохах в ночь инцидента. Раньше он их не слышал.

– Ой, – Семён махнул рукой, поморщившись, – Васька чёрствый как сухарь. Даже если увидит, не поверит собственным глазам. Совсем спился.

– Нет, наоборот. Он был вчера напуган.

– Да неужели? – сторож расплылся в улыбке. – Вот уж не подумал бы! Обычно он ругается на меня, когда я рассказываю о подмеченном в смену. Хотя, видать, он и сам верит в это место, вот и пьёт. Для храбрости.

– И что же вы подмечаете обычно?

– Я много лет тут работаю, и видел всякое: как люди спешат уйти после заката, как тени бродят среди могил, как свет появляется за стенами монастыря в трапезной после полуночи, слышал странные звуки, чувствовал чьё-то незримое присутствие. И я уверен в одном: данное место не терпит суеты и легкомыслия. Оно требует уважения и тишины.

– Но ведь всё можно объяснить, – не сдержал улыбки Саблин. – Свет в трапезной – это кто-то из монахинь решил перекусить ночью. Люди, спешащие уйти, – торопятся домой. Тени – просто игра света. А звуки – птицы. Я вот только что видел, как большая сова сидела на надгробье.

– На каком? – чуть ссутулившись, тихо поинтересовался Семён.

– Да прям вот на этом, – следователь указал на могилу, где рядом, в яме, была найдена голова.

– О-о-о, – тихо вырвалось у Семёна.

– Что?

– Знаете, чья могила-то?

– Нет.

– Так и думал, – сторож резко замолчал, будто испугавшись собственных слов, и уставился на Саблина долгим пронзительным взглядом.

– И чья могила-то?

– Одной женщины, – ещё тише произнёс Семён. – По слухам, состоявшей ещё при царевне Софье. Говорят, она происходила из португальской семьи и владела древними мистическими знаниями: колдовство, гипноз, порча. Она играла в императорском театре, в основном зловещие, мрачные роли. На сцену выходила только в чёрном одеянии и странной маске из мелких зеркальных осколков. При дневном свете женщина никогда не показывалась и всегда пряталась под вуалью. Она умела полностью подчинить себе зрителей всего одной фразой: «Смотри на меня неотрывно и делай, что я мыслью тебе повелю», – театрально продекламировал сторож. – И никто не мог противиться ей. Считается, она постоянно нашёптывала Софье о необходимости приструнить братца Петра Первого – уж очень она беспокоилась о своём месте при троне. Но все эксперименты с зеркалами, гипнозами и прочими мистическими потехами завершились плохо: женщина погибла, а Софья закончила свои дни в монастыре. После того как царь Пётр оттеснил царевну от престола и заточил её здесь, он казнил и женщину, отрубил ей голову. Она упокоилась на этом кладбище.

– Ну, в то время вообще были сильны всякие предрассудки относительно людей с мистическими познаниями. То, чего не понимали, боялись.

– Верно. Но вы сами сказали, что птица села именно на это надгробье. Совы редко являются людям. Не иначе – знак.

– Да бросьте, – Саблин устал от старинных легенд и поверий.

– Верьте или нет, но говорю вам: не стоит тут бродить по ночам. Особенно в сумерках. Здесь легко заблудиться не только в пространстве, но и во времени, потерять себя и стать частью кладбища, его вечной тишины…

Майор вздохнул. Похоже, Семён чрезмерно проникся атмосферой некрополя, если не помешался.

– И всё же кто-то нарушил тишину. Совершил страшное преступление. И это человек, из плоти и крови.

Сторож затянулся сигаретой.

– Зло не выбирает место, господин следователь. Оно проникает везде, даже сюда, в обитель покоя. Может быть, именно потому, что здесь так тихо – зло ведёт себя тут особенно вольготно, – Семён помолчал, прислушиваясь к чему-то. – Я не знаю, кто совершил преступление, но уверен, он не просто выбрал это место. Может быть, хотел бросить вызов самой смерти. А может, безумец, не соображающий, что творит, раз выбрал для своего деяния именно эту могилу. Но я знаю одно: место не простит. Кладбище всегда возвращает долги. Рано или поздно преступник будет наказан. Необязательно законом, но судьбой уж наверняка. Здесь справедливость всегда торжествует. Пусть даже и после смерти.

Следователь не стал возражать, хотя и не разделял уверенности сторожа. Он был человеком фактов, а не предубеждений. Но понимал: в словах Семёна есть какая-то правда. И, возможно, именно здесь найдётся ключ к разгадке преступления. Саблин снова вгляделся в тени, в старые надгробия, в лица умерших, запечатлённые на камне. Он чувствовал, что они наблюдают за ним, ждут его действий.

– Вы, я смотрю, имеете хорошее представление о монастыре.

– Ну ещё бы! Я много читал в свое время об истории района, интересовался. Вот и нахватался. В пору экскурсии проводить.

– Вот уж точно. А как звали эту женщину, похороненную здесь во времена Петра?

– Донна Лу́на.

Саблин осознал, как его восприятие этого места меняется.

Луна. Слово, что было написано на карточке в квартире Василевской. Выходит, оно означает не небесное светило, а имя!

Чёрт возьми! Максимова права: кладбище и могила, у которой убийца закопал голову жертвы, выбраны не случайно!