– Ой, беда-беда! – всполошилась тётя Элизабет, отчаянно размахивая передником. – Труба, поди, забита! Соседушка, голубчик, не посмотришь?

– Дело в задвижке, – хмуро отозвался Кристиан. Он потянулся вверх и одним движением открыл её, шевеля губами – я готова была поклясться, что он бормочет проклятия.

Дым, к счастью, пошёл в нужном направлении, втягиваясь в трубу с ленивым вздохом.

– Герой! – воскликнула тётя Элизабет с неподдельным восторгом. – Садись, садись, отдохни! Скоро пирог в печи запляшет!

Пока пирог зарумянивался, щедро наполняя дом умопомрачительным ароматом, мы занялись столом. Вернее, попытались. Грубый деревянный стол был цел, а вот со стульями вышла незадача. Один развалился под соседом, едва он попытался присесть, и меня чуть не скосило приступом смеха, когда он схватился за мягкое место. Больно, наверное. Другой же стул отчаянно скрипел, будто вот-вот готов был последовать печальному примеру первого.

– Эх, беда у нас с мебелью, – сокрушённо вздохнула тётя. – Знаешь что, Эмилия? А не перенести ли нам трапезу на воздух? Самый настоящий пикник! Травка-то под ногами – нежная, солнышко ласковое…

Идея, простая и гениальная, очаровала меня. Я полезла в сундук и достала большой лоскут плотной ткани, слегка выцветшей, но безупречно чистой – остаток старой занавески. Мы расстелили его прямо перед крыльцом, на траве, прогретой солнцем. Туда же водрузили дымящийся золотисто-янтарный пирог.

А в это время на печи тихонько побулькивал котелок с чаем, распространяя волшебные благоухания – терпкую свежесть смородинового листа и душистую сладость земляники.

Мы устроились на ткани. Кристиан, после мимолётного замешательства, опустился напротив меня, и его длинные ноги, как две неуклюжие стрелы, с трудом уместились на отведённом пространстве. Тётя ловко разломила пирог на крупные, аппетитные куски – нож, увы, тоже оказался в списке забытого. Придётся на днях снова наведаться на рынок. У соседа я просить не хотела.

Тётя управлялась по хозяйству с такой непринуждённой ловкостью, словно это было её природным ремеслом. Меня это, конечно, удивляло – ведь мама, истинная аристократка до кончиков пальцев, была почти беспомощна в подобных делах. Видимо, тётины руки, закалённые долгими годами простой жизни, научились этому искусству. Иначе я просто не могла понять, как две родные сёстры могли быть столь разными.

Пирог оправдал все ожидания. Горячий сыр растекался тягучей, солоноватой рекой, а корочка, золотистая и невероятно хрустящая, таяла во рту.

– Ну вот, совсем другое дело! – удовлетворённо промурлыкала тётя, смакуя крошки на кончиках пальцев. – Кров над головой, солнышко ласкает, еда – пальчики оближешь, да и соседи подобрались что надо… Чего ещё душе надо для полного счастья? – И она лукаво перевела взгляд, медленно скользнув от моего лица к Кристиану и обратно.

Кристиан, с явным удовольствием смакуя пирог, хмуро взглянул на тётю.

– Соседи что надо? – фыркнул он. – Вы о тех, что в лесной чаще? Или о тех, что под землёй обитают?

– Ой, полно тебе, соседушка! – тётя Элизабет отмахнулась, но я уловила внезапно вспыхнувший в её глазах огонёк любопытства. – Не пугай нас понапрасну!

– Не пугаю, а предупреждаю, – он отломил ещё кусок, и голос его стал тише, обретя нарочитую, зловещую таинственность. – Места здесь древние. Пропитаны магией до последнего камня. И не вся она светлая. Вот, скажем, в туманные ночи у речной излучины… Смех… А вслед за ним – плач, леденящий душу. Это Старые Тени зазывают. Они любят неосторожных путников… или чересчур любознательных соседок. – Его взгляд скользнул в мою сторону, полный мрачного предзнаменования.

Я с трудом подавила желание запустить в него спелой ягодой. Кристиан делал это специально! Нагнетал жуть, чтобы мы бросили всё и бежали прочь.

– Какая прелестная сказка на сон грядущий, – сказала я сладко – ядовито, разливая душистый чай по трём грубым глиняным кружкам. – Только до ночи ещё далеко.

Аромат стоял божественный.

Кристиан поморщился, но промолчал, принимая кружку. Тётя Элизабет, однако, и не думала отступать.

– Ах, не слушай ты его, Эмилия! Страшилки – это у него такой… своеобразный способ пофлиртовать, я сразу поняла! – она подмигнула мне с таким преувеличенным значением, как будто знала всё на свете. Кристиан резко закашлялся, поперхнувшись чаем. Тётя продолжила: – А места здесь, я чую, благодатные. И люди… добрые встречаются. – Её взгляд ласково упал на Кристиана. – Вот ты, соседушка, хоть и бурчишь, а дрова наколол, с печью помог… Доброе сердце, вижу я!

Кристиан поперхнулся снова. Закашлявшись, он поставил кружку, поднялся и отряхнул штаны от крошек.

– Сердце у меня самое заурядное. А дрова колол, потому что замёрз. А теперь – прощайте. Дела ждут.

Он кивнул нам обеим – коротко, сдержанно – и направился к своему жилищу. Тётя Элизабет выдохнула с преувеличенной грустью.

– Эх, какой же он упрямый. Но ничего, растопим мы его, племяшка, растопим! Как тягучий сыр в печи!

Пока я мыла кружки в ведре с речной водой, тётя аккуратно складывала ткань.

Затем я приготовила корзинки на завтра. С рассветом – на разведку. Нужно узнать, какие травы дарят эти места и какую пользу они могут принести.

Вечер спустился тихий и тёплый, первые звёзды загорались одна за другой на темнеющем бархате неба. Я ловила себя на мысли: несмотря на всю странность положения, присутствие тёти не обременяло. Она суетилась, щебетала, окутывая руины дома каким-то невероятным теплом, которого здесь так не хватало. Да и пирог она испекла – пальчики оближешь. А теперь, примостившись на крылечке, составляла список для рынка. Эх, лишь бы монет хватило…

Кристиан больше не показывался. До тех пор, пока…

Тишину разрезал звук. Чистый, высокий, пронзительный – полный настоящего отчаяния. Детский плач.

Он доносился со стороны реки. Оттуда, где в траве мерцали призрачные огоньки светлячков и где, по словам Кристиана, в туманные ночи смеялись и плакали Старые Тени.

Мы с тётей Элизабет замерли, взгляды скрестились в немом ужасе. Неужели правду сказал сосед? На крыльце его дома возникла тень – Кристиан вышел и застыл, лицо напряжённое.

Плач повторился. Нет, это точно ребёнок! Живой и настоящий!

Я сорвалась с места и бросилась к реке, едва сдерживая дрожь, навстречу леденящему душу звуку.

***

– Святые угодники! – ахнула тётя и засеменила следом за мной. – Ребёночек!

Я выбежала на берег, спотыкаясь о корни. И увидела её.

Маленькая девочка. Лет пяти, не больше. Сидела она посреди крошечного, грубо сколоченного плотика из неочищенных брёвнышек, который прибило к камышам у самого берега. Плот был настолько мал, что казалось, одно неловкое движение – и девочка окажется в воде. Она поджала ножки, уткнувшись лицом в колени. Плечики отчаянно подрагивали. Светлые, растрёпанные волосы падали на грязное, промокшее платьице.

– Деточка! Голубушка! – завопила тётя Элизабет, останавливаясь и заламывая руки. – Кто тебя, сиротинушку, сюда принёс? Ох, горе-то какое!

Медленно, стараясь не делать резких движений, я приблизилась к девочке. Едва ступив в воду, почувствовала, как туфли намокают, и через мгновение обувь отозвалась смачным хлюпаньем.

– Девочка? – позвала я как можно мягче. – Милая? Ты как сюда попала?

Девочка медленно подняла голову. Глаза, огромные и синие, как васильки, опухли от слёз. Носик покраснел. Личико, испачканное грязью, выражало такой чистый страх, что у меня внутри всё перевернулось. Она смотрела широко раскрытыми глазами, словно оленёнок, загнанный волками.

– Не плачь, солнышко, – попыталась я успокоить, протягивая руку. – Сейчас мы тебя отсюда заберём. Всё будет хорошо.

Но девочка лишь сильнее вжалась в свой жалкий плот, замахав руками, когда я попыталась приблизиться. Её испуганный взгляд метнулся куда-то за моей спиной.

– Ну и что это ещё такое? – раздался резкий, хрипловатый голос.

Кристиан. Остановился в двух шагах позади меня, руки на бёдрах, лицо озарено лунным светом – хмурое, недовольное, с глубокой складкой между бровей. Он смотрел на девочку как на неожиданную и крайне неприятную помеху.

– Кристиан! – сказала я. – Ты только не пугай её ещё больше! Видишь, она и так напугана до смерти!

Но произошло нечто неожиданное. Девочка перестала всхлипывать. Она долго смотрела на Кристиана. И вдруг потянула к нему ручонки. Тоненький, дрожащий голосок прозвучал в тишине:

– Хочу на ручки! К дяде!

Я замерла. Тётя Элизабет прикрыла рот ладонью. Кристиан… Кристиан просто остолбенел. Он посмотрел на протянутые к нему ручонки, потом на меня, потом снова на девочку, явно не понимая, что происходит и как вообще стал «дядей».

– Она тебя просит, – тихо сказала я, пытаясь поймать его взгляд. Он выглядел так, будто ему только что предложили поймать дикого грифона голыми руками. – Возьми её. Видишь, она тебя не боится.

– Я? – Кристиан фыркнул, но его взгляд снова прилип к девочке. В его светлых глазах мелькнула растерянность. – Я же… я не умею…

– Возьми ребёнка, Кристиан, – настаивала я, уже почти приказывая. – Она промокла, замёрзла, напугана. Ей нужна помощь. Сейчас же!

Девочка снова всхлипнула, её нижняя губа задрожала, и она ещё решительнее потянулась к нему:

– На ручки!

Кристиан тяжело вздохнул, будто готовясь к казни. Он сделал шаг вперёд, к самой кромке воды. Его движения были неловкими, скованными. Наклонился. Сильные руки нерешительно обхватили хрупкое тельце девочки и подняли с мокрого плота. Она мгновенно вцепилась в него мёртвой хваткой, обвила шею и прижалась мокрым личиком к щеке. Затихла. Только довольное сопение нарушало тишину.

Кристиан замер, держа ребёнка на руках, как неопознанный и слегка опасный артефакт. Он стоял по щиколотку в воде, совершенно неподвижный, глядя куда-то поверх головы девочки с выражением глубочайшего недоумения на лице. Казалось, он боялся пошевелиться, чтобы не сломать хрупкую ношу. В его глазах, обычно таких колючих и настороженных, я видела нарастающую панику. И что-то ещё… мягкое, неуловимое, глубоко спрятанное. Он был явно растроган этим внезапным доверием маленького, напуганного существа, но изо всех сил старался этого не показать.

– Ну вот, – прошептала тётя Элизабет, утирая слезу платочком. – Видишь, Эмилия? Душа-то у него добрая, хоть и прячет под колючками. Держит-то как… бережно.

– Давайте уже в дом, – пробурчал Кристиан, наконец очнувшись. Он осторожно выбрался на берег. – Холодно тут. И она… прилипла.

Сосед зашагал по тропинке, неся девочку на руках.

Мы – следом. Тётя Элизабет шептала что-то успокаивающее девочке, но та не реагировала, уткнувшись в плечо Кристиана. Я глядела на эту невероятную картину: суровый, замкнутый мужчина, пытающийся казаться недовольным, осторожно нёс маленького ребёнка. Что-то тёплое и щемящее сжалось в груди.

Кристиан направился прямиком к моему крыльцу и сел на верхнюю ступеньку.

Тётя немедленно начала суетиться:

– Ох, бедняжечка, вся дрожит! Эмилия, родная, беги, принеси одеяльце тёплое, новое! Да водички. И сахарку! Сахар – от испуга первое дело!

Я кивнула и бросилась в дом. Вернулась с одеялом, кружкой тёплой воды с ложечкой сахара и куском оставшегося сырного пирога.

Тётя Элизабет бережно укутала девочку в одеяло, пока Кристиан всё также неподвижно сидел, служа ей живой опорой. Девочка немного отодвинула лицо от его плеча, но руки не отпустила.

– Вот, солнышко, выпей водички, – ласково сказала тётя, поднося кружку. – Сладенькая. И пирожка кусочек хочешь?

Девочка молча кивнула. Она осторожно отпила глоток, потом ещё, потом ухватила кусок пирога и принялась его сосредоточенно жевать.

– Ну вот, молодец, – одобрила тётя. – Теперь скажи нам, лапушка, как тебя зовут?

Девочка проглотила пирог и прошептала так тихо, что мы едва расслышали:

– Анжелика.

– Красивое имя! – воскликнула я. – А сколько тебе лет, Анжелика?

Девочка задумалась, потом подняла растопыренную ладошку с пятью пальчиками. Я точно угадала.

– Ох, какая большая уже! – воскликнула тётя. – А откуда ты, милая? Как ты тут оказалась, одна на плотике?

Личико Анжелики снова сморщилось, губы задрожали. Большие глаза наполнились слезами.

– Мама… ушла на небко, – всхлипнула она. – Папа… папа болен. А тётя… Его жена вместо мамы… – Она замолчала, глотая слёзы. – Тётя злая. Ночью… ночью посадила меня на плот. И сказала: плыви куда хочешь. И… и толкнула. – Она снова прижалась к Кристиану, пряча лицо у него на плече. – Я боялась!