Она сняла обувь и направилась в ванную мыть руки и лицо. Это вошло у нее в привычку после пандемии.

3

В комнате стояла настоящая, живая темная ель.

Витя снял с антресолей короб. В нем хранились стеклянные разноцветные шары, ракеты, птицы, рыбки. Каждая игрушка была завернута в клочок газеты. Витя развернул синий, с золотыми блестками, шар и прочитал на пожелтелом обрывке старой бумаги: «…Козерогу не…»

Козерогу необходимо?

Козерогу не следует?

– Витя, очнись. – Аля смотрела на него со стремянки (у Вити кружилась голова даже на небольшой высоте).

Все эти шары, рыбки, ракеты прибыли из ее детства. Уцелели. Детство сгинуло, игрушки уцелели.

Удивительно. Такие хрупкие. Еще нас переживут.

– Народищу полно, – говорила Аля, принимая из рук мужа рыбку, находя ей место на колючей ветке. – Ни пройти ни проехать, да еще Дед Мороз со Снегуркой народ развлекают, забесплатно французское шампанское раздают и апельсины из Марокко; каждый берет, чего хочет. Ну, правда, не совсем забесплатно, надо стишок сказать или песенку спеть. По совести говоря, издевательство над людьми. Но мы же все падки на дармовщину. Один мужик сказал, что шампанское – это для баб, а лично для него годится только водка. Они ему кричат: «Можно и водку, но за нее станцевать надо». А что станцевать? А лезгинку. Мужик говорит: «Да нет, я не умею». А ты попробуй. А он такой крупный дядя, тяжелый. Но пошел, пошел лезгинку, да так ловко, что все расступились и в ладоши забили. А он танцует и остановиться не может. Снегурка вопит как резаная: «Лихо, лихо!» Так он и скакал, пока не свалился. Народ скорую вызвал.

Витя слушал, оцепенев.

– Как они выглядели?

– Да никак. Ряженые, да и все. У Деда, правда, глаза жутковатые. Разные глаза…

– Черный и голубой, – перебил Витя.

– Точно, как ты догадался? Думаю, он линзы надел. Для понта.

– Мужик-то очнулся?

– Да вроде. Без носилок обошлись. Но держался на ногах с трудом.

– А ты не польстилась на шампанское?

(Аля шампанское любила.)

– Ну уж нет. Передо мной в кассу тетка стояла, она всего набрала, и апельсинов, и шампанского две бутылки.

– Сколько же она стишков выдала?

– «Евгения Онегина» читала. Первую главу. Я думала, что подвох, что кассирша не пропустит, но нет, пропустила.

– Как же она знала, что шампанское дареное, а не краденое?

– К нему купон прилагался. И к шампанскому, и к апельсинам. По купонам и пропускали. А вышла тетка из магазина, вместо апельсинов у нее снежки в пакете, а вместо двух бутылок два полена. Хочешь верь, хочешь нет.

– Я верю.

Забренчал гитарным перебором Витин телефон.

– Прости.

Телефон бренчал из прихожей, из кармана куртки.

Звонила Оксана, Михина жена. Михина жена – Витина любовница. Она была молодая, живая, с Михой скучала, вот и завлекла Витьку. Миха знал. Почти наверняка. Так‚ по крайней мере‚ казалось Вите. Знал и презирал. И Витю, и себя. Только не ее, не Оксану. Так казалось.

– Что? – сухо спросил Витя.

– Витя. – Оксана заплакала. – Витя, приезжай, Витя, у меня полиция была, какой-то бред с Михой. (Это ведь Оксанка придумала его так звать – Миха.) Бред, бред.

– Погоди, не реви. Что стряслось?

– Он растаял.

– Кто?

– Следователь приходил. Или опер. Я не поняла. Кто-то. Сказал, что Миха растаял. Одежду всю мокрую взяли на экспертизу и сумку взяли. Еще он сказал, что старуха в метро растаяла. В толпе. Тряпки на полу‚ и всё. Даже внимания особо не обратили. Но кто-то снял на видео и выложил в интернет. У меня в голове не укладывается.

– Это фокус. Обман зрения.

– Ты думаешь? А тряпки мокрые.

– Ну тряпки – это тряпки.

– Мокрые.

– Высохнут.

– Господи, что ты такое несешь? А Миха? Где он? Куда он делся? Трубку не берет!

Витя хотел сказать: «Миха стал водой». Но сказал:

– Я не знаю.

– Витя, мне страшно, я тут одна, мне кажется, кто-то дышит рядом, я везде свет включила, я с ума схожу, приезжай, пожалуйста.

– Я не могу. Я дома. Новый год.

– Тогда я к вам приеду.

– Нет. Вика. Погоди. Так нельзя.

– Да мне плевать, что можно, что нельзя. Вместе встретим Новый год. По-семейному.

– Нет. Я сам к тебе приеду. Жди.

– Хорошо. Подожду. Потерплю. Час. Не приедешь через час, заявлюсь к вам. С шампанским.

– Я буду.

Он отключил телефон. Аля стояла в дверях.

– Что стряслось, Витя? Ты сам не свой.

– Аля, мне придется съездить к Михе. Что-то с ним, я толком не понял. Оксана плачет. – Он надел куртку. – Я разберусь и вернусь.

Витя взял ключи от машины.

– Ты осторожнее на дороге. Люди безумствуют перед Новым годом. И пьяными за руль садятся. Как будто сегодня все можно.

Он поцеловал жену в мягкие губы. Он любил ее, не мог без нее. И без Оксаны не мог. Не хотел. Скучал, если долго не видел; бывало, что ему снился ее запах, мучил, томил. Аля ни о чем не подозревала. Доверяла ему без оглядки. Теща подозревала несомненно; в точности, правда, не знала и держала свои подозрения при себе.

Теща! Вот уж о ком лучше сейчас не вспоминать. Прочь из моей головы!

Аля закрыла за мужем дверь и почувствовала сытный, горячий дух запеченной в сметане картошки. Бросилась на кухню. Точно, стоял в духовке горшок. Аля его вынула. Готово, совсем готово. Завернула вентиль, погасила огонь.

– Ну, мать, ты даешь, – воскликнула Аля. – Поставила и ушла. Спасибо, что я учуяла.

Куда она делась? К соседке, что ли? Зацепились языками, забыли о времени.

Темная ель стояла в комнате, несколько стеклянных игрушек таинственно посверкивали.

Аля полюбовалась на елку.

Она обманула мужа. Не какая-то посторонняя тетка прочитала главу из «Евгения Онегина». Сама Аля и прочитала. Сама и получила вместо шампанского полено. И снежки вместо апельсинов. Снежки выкинула, а полено зачем-то притащила домой.

Вынула полено из сумки. Поставила под елку. Пусть.

4

Мороз обжигал лицо.

Витя поспешно забрался в машину. Включил двигатель.

Почти все окна в доме светились. Люди готовились к встрече Нового года. Желали друг другу счастья. Ждали гостей или сами собирались в гости. А может быть, в ресторан. Там тепло, там живая музыка, там официант подлетает и предлагает вино.

Дважды блямкнул телефон. От Оксаны пришло два сообщения. Два видео. Одно снято в метро. В толпе, в несущемся по тоннелю вагоне.

Ледяная старуха среди живых, теплых, дышащих людей. Оплывает в духоте, тает. Так быстро, что съемка кажется ускоренной.

Второе видео.

Столик у широкого окна. Застывший ледяной Миха в обычной своей одежде. Сидит боком к окну, и через прозрачное лицо видны огни проезжающих машин. Миха тает.

На обоих видео в кадр попал Витя. Как в ловушку.

Витя написал Оксане: «Это фокус. Неудачная шутка. Уже еду».

Вновь блямкнул телефон. Сообщение от Маши. От дочери.

«Пап, с наступающим! У нас все норм, не волнуйся. Маме с бабулей привет! И дяде Коле! Всем!»

«С наступающим, родная!»

Дороги пустые, уже через сорок минут Витя оказался у дома Михи на Ленинском.

Посмотрел снизу на светящиеся окна их квартиры. Бросился к подъезду, набрал номер квартиры, трубку никто не брал. Застывающими на морозе руками Витя вынул телефон, позвонил.

Телефон блямкнул. Оксана прислала сообщение:

«Уходи».

«Ты же сама просила».

«Уходи. Полицию вызову».

«С ума сошла?»

«Я тебя боюсь».

«Ксаночка, милая, это все фокус. Гипноз. Я объясню, открой дверь».

Ответа не последовало.

Дверь вдруг распахнулась, из подъезда вывалилась компания.

– С Новым годом!

Веселый мужик придержал дверь.

– Проходи, друг!

– Нет, – отказался Витя. – Нет. Спасибо.

Он вернулся в машину. Компания скрылась в арке, в сторону Ленинского.

Такси их там ждет. Наверное. Да не все ли мне равно? Надо все исправить. Найти этих. Страшных. Настоящих. В которых никто не верит. Даже дети не верят. Так оно спокойнее, верно? Но где искать?

И Витя вдруг догадался: у старухи!

Бог знает отчего он так решил. Но решил твердо. Но где? Где ее квартира?

Не в Москве, нет. По Ярославке.

Уверенность была несомненная.

Чувствовал: можно опоздать. Гнал.

Через центр на проспект Мира. Мимо ВДНХ, мимо Ростокина. Какая громада Москва. Галактика. И все расширяется. Точно распирает ее.

МКАД. Ярославское шоссе.

Синяя Владимирская церковь. Мытищи.

Белая, устремленная в небо ракета. Королёв.

Строитель.

Челюскинская.

Тарасовская.

Клязьма.

Мамонтовская.

Пушкино. А большой город Пушкино. Протяженный.

Торговый центр «Акварель».

Торговый центр «Глобус». Сияет всеми огнями. Не спит.

Шоссе сужается до двух полос. Нет машин, нет, пусто. Кажется, что не по асфальту летишь, а по льду.

Костинский разворот. Дальше, дальше.

За деревней Кощейково (подходящее к случаю названьице) надо повернуть в обратную сторону, к Москве. Отчего Витя так уверен? Неизвестно.

Поворотил. Покатил. И взял направо. На проселок. Фары выхватывали обледенелую дорогу. Скорость Витя не сбавлял. Дорога петляла. Мост, под ним лед, подо льдом речушка. Указатель (фары высветили): «Река Скалба». За мостом Витя остановился. Выключил двигатель.

Выбрался наружу, в ночь.

Страшный какой мороз.

Луна вышла.

Громадная какая Луна. С большой буквы. Полная. Вот что это значит – полная Луна. Кажется, что она приближается. К тебе. Кажется, что она смотрит на тебя. В городе так не кажется. Небо, небо другое. А здесь нет его, неба. Здесь сразу космос. Тьма.

Поле большое, чистое, выгибается чашей.

Витя шагал, шагал, прямо на Луну, тропка вела. Будто он сейчас поднимется на нее.

Витя приблизился к железной дороге. Луна исчезла. Наверное, ушла за тучу. Витя увидел вдали огонь. Это издалека шел поезд. Он загудел долгим и печальным гудком. Сердце заныло. Поезд приближался и сбавлял скорость.

Остановился.

Витя стоял и смотрел на железную махину снизу вверх.

Свет из окон падал на заснеженную насыпь. И если бы кто-нибудь там, внутри, приблизился к окну, то Витя увидел бы на снегу его тень. Вдруг дверь заскрежетала и отворилась. Проводница в черной куртке нагнулась и подняла крышку пола, открылись ступени.

Поезд стоял, проводница смотрела из тамбура на Витю, и тот решился. Подбежал, ухватился за поручень и вскарабкался по ажурным ступеням.

Он прошел в освещенный мягким светом вагон, и его охватило тепло. Витя чувствовал, что едва способен пошевелить пальцами. Волосы смерзлись.

Хороший вагон, купейный. Чистая, туго натянутая дорожка на полу, темно-бордовая, с золотыми краями. Занавески на окнах. Вите становилось холодно от одного взгляда на их безупречную белизну.

Витя шагал мимо закрытых дверей. Был ли кто-то за ними? Тихо, тихо.

Одно купе оказалось открыто. Витя заглянул. Никого. Постели аккуратно застелены, все четыре. Витя вошел и тут заметил, что поезд уже идет, медленно, неслышно. Луна смотрела в окно. Витя попытался снять куртку, но пальцы не повиновались. Витя опустился на сиденье. Поезд ускорял ход. Тепло, тепло. Еще бы принесла проводница чаю.

Пронеслась за окном безлюдная платформа.

«Куда мы? – подумал Витя. – Да не все ли равно».

Ход поезда успокаивал.

Вдруг стало ясно, как можно все исправить. Витя поднялся и закрыл дверь. Дверь была зеркальной. Витя строго смотрел на свое отражение.

Он понял, что все непоправимо.

Он сказал отражению «да пропади ты» и увидел, что человек в зеркале обратился в лед.

Ночь была тихая, поезд шел на восток, в ту сторону, где ночь уже кончалась. Никого не было в девятом вагоне скорого поезда. Мокрые тряпки проводница собрала и выбросила в мусорку.