Муся

У мамы живет кошка Муся. Она – еще подросток и любит играть с фантиками, нитками, всем, чем могут играть молодые кошечки. А еще она умеет мастерски открывать двери платяных шкафов и прятаться в них, чтобы потом как выскочить оттуда, задрав хвост и выпучив глазки! Ага! Не ждали?! Испугались?!! То-то же!.. Вот мы, кошки, какие неожиданные!

Сегодня уговорил маму сфотографироваться. Она этого не любит, потому что никак не получается, чтобы на фотографии она оказалась такой же, как в 20 лет. Смотрит на свежие фотографии и опять расстраивается. А я все уговариваю, мне ведь все равно сколько ей лет, дорого то, что она – мама моя родная, единственная и неповторимая. Короче, пока мы препирались и выбирали ракурс, Муся времени даром не теряла: забралась на подоконник и занялась свежим отростком фикуса, который вчера принесла маме соседка. Муся любит вытаскивать из горшочков и баночек недавно высаженные растения. Такая вот у нее тайная страсть. Но на этот раз мусины проделки выдал ее хвост. Он попал в кадр, и теперь ей будет трудно отпереться: у нас есть реальная улика – мамина фотография с муськиным хвостом на заднем плане!

В доме у нас живет домовой. Люди его не видят, а Муся видит: лежит спокойно, свернувшись калачиком, и вдруг как вскочит, шерсть дыбом, глазки навыпучку! И смотрит куда-то в иной мир сквозь всё реальное.

Не бойся, киса, это наш домовой, он – добрый. Он маму оберегает.

Мамина долма

Самое вкусное в мире блюдо – это мамина долма. Поскольку ни повторить, ни, тем более, превзойти его вкус никому никогда не удастся, ибо для его приготовления нужны руки и душа моей мамы, то перейдём к долме обыкновенной, которую могут приготовить все, даже я.

Что для этого нужно? Во-первых, виноградные листья. Не крупные и не мелкие, средние. Желательно свежие. Мама отправила мне такие в полулитровой пластмассовой бутылке, доверху набив её скрученными виноградными листьями и хорошенько закупорив. Теперь, чтобы их осторожно расправить, я складываю листья в небольшую кастрюлю и заливаю их горячей водой из чайника. Так они легче расправляются. Когда не сезон и нет под рукой свежих виноградных листьев, тогда можно использовать маринованные виноградные листья. Если у вас в городе есть базар, то там они непременно должны где-нибудь быть.

Мясо лучше выбирать и делать из него фарш самому. Поскольку, увы, времени у меня на это, а главное, терпения, не хватило, я купил готовый нежирный говяжий фарш. По виду – свежий. Я не люблю жирную долму. Кто-то, может быть, и любит, но не я. Вкус жира перебивает всё. И даже долма становится мне неинтересна. И это несмотря на то, что давным-давно, когда я еще учился в школе, мама сказала мне: «Сынок, я заметила, что если я буду готовить тебе долму даже все 365 дней в году, то ты спокойно будешь её есть и ничего больше не попросишь из еды». Это правда, мама знает, как я люблю мамину долму. Нет, не любую, а именно мамину.

В фарш нужно обязательно добавить риса. Я предпочитаю делать это интуитивно, ничего я в пропорциях не понимаю, но получилось вчера очень даже нормально. Рис должен быть рисом, а не дроблёнкой, не окатышами и прочим непонятно чем. Так, чтобы, вприготовленной долме рис в начинке выглядел, как в плове: рисинка к рисинке, и ни в коем случае не выглядел слипшейся склизкой массой.

В фарш ещё добавляется мелко-мелко нарезанный репчатый лук, зелень мяты (нанэ) или базилика (рейхан). Или то и другое, если есть. И, конечно, нужно заправить фарш черным молотым перцем и простой поваренной солью. Готовый фарш заворачивается в виноградные листочки. Получается сырая долма.

В кастрюлю лучше всего сначала положить одну-две-три небольшие мясные косточки. Поскольку я делаю долму с говядиной, то косточки должны быть говяжьи. Сверху укладывается долма.

К готовой долме я делаю соус. Если есть мацони или катык, то добавляю в них мелко нарезанный чеснок (по вкусу) и хорошо перемешиваю, чтобы чеснок там распределился равномерно. Всё. Можно выложить долму, полить соусом и есть. Что я сегодня и сделал…

Ем долму, а сам вспоминаю разные-разные мамины блюда… И ароматный суп кюфта-бозбаш с крупными мясными шариками, внутри которых цельный чернослив, с крупным горохом – нохуд. И плов с мясом в каштанах, и каурма-плов, и сабза-каурма-плов, и кялям-долмасы, и холодную с зеленью довгу, и пити, и душбара, и лявянги (особенно кутум-лявянги), и, конечно, кутабы – с мясом и зеленью… И пярямяча (ну, разумеется!).

А сладости? Боже мой, сладости, которые мне давно уже нельзя есть, увы… От простого лябляби (смеси орешков и изюма), до кяты, шекер-буры, пахлавы и даже шор-когала (он солёный, его мне, наверное, можно немножко)!..

А потом я включаю музыку «Яных-керем», потому что помню её с детства, и грущу. Почему я, сытый, в тепле, а всё равно грущу? Я не умею делать маминудолму. Наверно, поэтому? Нет, не поэтому. Не скажу – почему… Не хочу говорить. Это моё. Извините…

Доброе сердце

Был у меня двоюродный брат Вова. Однажды в детстве, морозной зимой, когда ему было еще лет пять, не больше, взял Вовкин отец его с собой в лес за дровами. Бабушка связала Вовочке как раз к тому дню варежки из козьего пуха и вручила их ему. Красивые, пушистые, новенькие. Поехал Вовка с отцом на санях, запряженных лошадкой, довольный – в новых варежках. Отец дров нарубил и вернулся с сыном домой, а варежек нет. Куда подевались? Смотрят все на Вову: как так? Неужто потерял? А бабушка ведь так старалась! Эх… Вова ладошки замерзшие в карманы прячет и тихо отвечает: «Нет. Я их не потерял. Я их зайчику оставил на кустике. Зайчик все время в лесу живет. А там холодно. Мороз крепкий. Увидит зайчик мои варежки, обрадуется, оденет на лапки и согреет их». Посмеялись взрослые, не стали Вову ругать за его доброе детское сердце. Много лет с тех пор прошло… Нет уже на свете ни бабушки, ни Вовиного отца, ни его самого. Но историю эту буду помнить и другим рассказывать сколько смогу. О добром нельзя забывать.

Северяне

Северянин – это характер. Северянин – это мировосприятие. Северянин – это расстановка приоритетов. Как выглядит Северянин – не важно. Он может быть высоким и низкорослым, бородатым и бритым, полным и худым. Внешний вид не играет никакой роли, потому что в Северянине важно совсем иное – внутреннее духовное содержание.

Когда заходишь в ничейную охотничью избушку, а в ней не только чисто, но и соль, и мука, и крупа, и подсолнечное масло, всё самое необходимое человеку, имеется; а возле избы – полная дровница с наколотыми дровами, которые сложены не для себя, а для любого, кто здесь окажется, это – Северяне.

Когда в голой заснеженной тундре пять мужиков восторженно рассматривают лыжный след, радуются тому человеку, который его оставил, вовсе ничего о нём не зная, обсуждают всё ли с ним в порядке так, будто здесь прошёл кто-то родной, прикидывая его маршрут и понадобится ли помощь – это Северяне.

Когда в чужом незнакомом доме среди случайных чужих людей забываешь на видном месте кошелёк со всеми своими деньгами, уезжаешь и возвращаешься через неделю, и видишь свой кошелёк нетронутым там же, где оставил – это Северяне.

Когда покрытые инеем незнакомые мужики подъезжают к тебе на снегоходе, проехав Бог знает сколько вёрст по безлюдью, и первое что спрашивают – «есть ли спички?», не для того, чтобы их взять, а для того, чтобы поделиться с тобой, если тебе нужно, – это Северяне…

Вот почему я пишу это слово с большой буквы.

Раньше, живя на Большой Земле, время от времени, от случая к случаю, слышал, как некоторые люди, жалуясь на свою тяжкую безденежную беспросветную жизнь, говорили о каких-то своих знакомых с некоторой долей презрения, кривя губы: «А! Эти-то – на север за длинным рублём подались». Так и представлялось воображению: некий длинный рубль, свисающий бесконечной лентой, вроде туалетной бумаги, и жадные, ленивые люди вокруг него, «понаехавшие» на Север.

Только сейчас, годы спустя, понимаю, как это всё глупо и несправедливо. Люди на Севере работают порой в таких, мягко говоря, некомфортных условиях, о которых некоторые господа, обитающие гораздо южнее, и представления не имеют.

И трудятся на совесть. Я горжусь этими людьми, горжусь тем, что они – мои товарищи. Запомните этих прекрасных мужественных трудовых людей. Они тут работают. Просто работают. Каждый день. В мороз, в метель, в стужу, днём и в темноте. Вглядитесь внимательней. Это – лучшие люди на земле. Они не бросят в беде. Они всегда подставят плечо. Сомневаетесь? Приезжайте. Я вас познакомлю. Здесь другие – не ходят.

Дорога

Мы переехали в новое помещение несколько дней назад. Как обычно в таких случаях, стены после строителей и маляров совершенно пусты. Ребята подумали и решили заполнить пустое пространство картой, тем, что привычно и понятно каждому из нас. Нашли в электронном виде карту Ямала, распечатали её на плоттере и повесили на стену.

Ну, висит и висит. Но неймётся маркшейдерам и геодезистам. То один подойдёт, посмотрит, то другой начнёт разглядывать, изучать по карте северные места обитания нашего… Через некоторое время и я не выдержал, подошёл. Как же – это ведь карта! Где-то там, на ней, находимся сейчас и мы сами. Стал разглядывать, читать, и взгляд сам невольно потянулся туда, где когда-то бывал. Вдруг замечаю на карте легкий пунктир – зимнюю дорогу от одного месторождения до другого, от одного поселка к другому, от одной скважины к другой…

Так, это же моя дорога! Это же я её проложил, отвел под нее когда-то землю, узаконил в местных органах власти и прошел первым от начала до конца весь путь! Тонкая пунктирная линия, словно венка у виска забилась, запульсировала внезапно. Забилось чаще сердце моё, запело, вспомнило. Вот она, пурга: метет – ни зги не видать. Мы идём в эту пелену снега и сумасшедшего ветра, зная, что впереди – ни следа. Страшно идти первым? Конечно, страшно. «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Только некогда об этом задумываться, надо смотреть вперёд, сверяясь с картой и тусклым экраном навигатора, надо руководить движениями вездеходчика, надо быть спокойным в любой ситуации, вселяя в своих товарищей уверенность, даже тогда, когда её не хватает самому.

А люди! Какие люди рядом! Простые, открытые, обыкновенные и в то же время – потрясающе красивой души люди. Хозяйственный обстоятельный азербайджанец Гамза и Денис-молдаван – вечно чумазый танкист-вездеходчик, отчаянный любитель одесских анекдотов цыган Ванька Куцуров – дорожник-строитель и мешковатый русский увалень бульдозерист Серёга Борщов, спасший мне жизнь… И другие были. И немало их было. И каждому из них – низкий поклон.

Я писал о них и ещё напишу, потому что они достойны того, чтобы о них знали и помнили. Тонкий пунктир на карте – дорога, это и их след на земле…

Борщов

Темно. Холодно. Очень холодно. Кажется, что от холода кости отслаиваются от мышц и болят каждая отдельно, как от ожога. Надо беречь тепло, печка греет воздух, конечно, но только возле себя сантиметрах в пятидесяти, максимум. Дальше – всё леденеет.

Гамза, Денис и я лежим в кабине от Газ-66, которая «сидит на плечах» старенькой Газ-71. Лежим в темноте, укутавшись во всё возможное, потому что на «улице» около минус пятидесяти. Наш «газон» стоит где-то посреди Западно-Мессояхской тундры. Кое-где, словно памятники полярному зимнему ветру, высятся над тундрой причудливые снежные фигуры, изваянные ледяной позёмкой, змеящейся в декабрьской ночи: вот торчит наковальня, а вот снежный осётр, будто выныривающий изо льда. А там – метровые снежные заячьи уши. А неподалеку вообще удивительная сетчатая фигура, напоминающая муляж человеческих легких. Совсем недавно мы с Денисом наблюдали эту, созданную природой скульптурную «галерею» в прыгающем неровном свете вездеходных фар. Наблюдали, пока не заскрипел и не заглох внезапно двигатель нашей «газушки».

Наша ласточка-«газушка» погибла: старенький, многажды латанный двигатель – сердце вездехода, не выдержал постоянных бешеных нагрузок и буквально развалился на ходу. Слава Богу, хоть печка работает автономно…

Но путь на Запад проложен. Мы успели дойти до крайнего западного пункта – репера будущей скважины номер шестьдесят шесть. В одиночку дошли, потому что ТМ-ку, в которой я добирался до передвижного поселка дорожников, забрал по неотложным делам Филиппыч. Он обещал, если что, вернуться через два дня. Но у нас уже не было в запасе этих двух дней. Нужно было идти вперёд.

Тем более, что Владимир Станиславович, поджидавший нас в своем дорожном лагере на развилке «Восток-Запад», сказал, что даёт нам в поддержку всю свою технику: два «Кировца» и три «болотника» (бульдозеры с широкими гусеницами, позволяющими двигаться по заболоченным местам). Он же познакомил нас с дорожным мастером, которому поручил дорожное обслуживание всей западной дороги.

– Вот, знакомьтесь: Сергей Борщов, – представил Станиславович своего подчиненного странно сдержанным голосом.

Перед нами стоял здоровенный детина лет сорока в зимней спецодежде с надвинутой по самые брови шапкой ушанкой. Широкое, простоватое лицо с усами, похожими на моржовые из советских мультфильмов пятидесятых годов. Растерянный до робости взгляд большого ребёнка (Ох, ты, Господи! Начальство приехало! Что делать-то? Куда податься? Ох, пропал я, пропал!).

– Так, Сережа! Организуй всё как положено! Ты знаешь, что на тебя все жалуются?

– Кто? Где? Не знаю я ничего, Владимир Станиславович. Не знаю.

– Вот и плохо, что не знаешь! Живете здесь, даром харчи переводите! Совсем распустились! Когда работать начнёшь? Отвечай!.. Ладно, молчи. Сам вижу, что из тебя толком слова не вытянешь. Смотри, Борщов, доиграешься. Мне Зверев всё про тебя доложил, как ты бездельничал, пока он вот с этими ребятами, рискуя жизнью, пробивал восточный зимник на ГТТ! Ты хоть знаешь, что восточный зимник уже проложен? Молчи, всё равно ничего путнего от тебя не услышишь! Смотри у меня!

Слушая Станиславовича сейчас только начинаю догадываться, что Зверев и есть тот самый пройдоха, который, оказывается, напел своему начальству, как он с лоботрясами из ГТТ, которое сожрало у нас впустую уйму времени, чуть ли не кровь проливал, якобы прокладывая восточную дорогу! Это ж надо так уметь языком всё с ног на голову перевернуть! Теперь уже моему возмущению нет предела!

Эх, и времени объяснять-разъяснять тоже нет. Вернемся: лично открою глаза Станиславовичу на его хвалёного ухаря Зверева. «Помощничек» геройский нашелся…

Ладно, ещё неизвестно, каков этот тюха-матюха Борщов. Может, та ещё птица. Короче, тут явно ухо надо держать востро со всеми.

Борщов просится в нашу «газушку», так как до бульдозера с вешками в санях ещё добраться надо: он возле реки, на которой мы тогда запнулись, дорогу разглаживает.

Ах, ты, бедолага! Надо же было не сообразить, что в долгую дорогу идём: чуть продукты с собой не забыл взять. Мы уже поехали, когда Гамза ему про продукты подсказал. Тогда только выскочил он за коробкой с хлебом, чаем и консервами… Прикомандировали Борщову впридачу парня молодого – вешки ставить. Едем быстро, потому как дорога, на удивление, гладкая и ровная, натоптанная борщевскими мужичками.

Вот и река. Пока нас не было, оказывается, здесь уже сделан надежный выезд к реке и есть бульдозерные следы до неблизкого противоположного берега.

– Значит, так, Сергей, – объясняю дорожнику ситуацию, – у твоего бульдозера средняя скорость около пяти километров в час, а у нашего вездехода при хорошем раскладе по голой тундре может быть и двадцать пять, и даже тридцать км в час. Мы тебя дожидаться не будем. Иди по нашему следу и расставляй вешки вдоль дороги. Но учти: бака с горючим тебе хватит только на треть пути! Дальше не ходи, возвращайся для дозаправки. Или же ползи до двадцать восьмой скважины, это примерно две трети пути, там люди работают, и проси горючего у них. Они ждут нашей дороги, как манны небесной., а следовательно, в горючем тебе отказать не должны. У нас на вездеходе сверху две полные бочки горючего. Учитывая почти полный бак вездехода, нам этого хватит, чтобы вернуться без дозаправки. Всё понял?

Кивает головой, мол, да, понял. Но меня гложут сильные сомнения. Ладно, деваться некуда. Поехали.

Выезжаем на лёд. Недавно совсем, в городе, весьма далеком отсюда, дыша перегаром, рассказывал мне разные страхи про этот переезд один топограф. Глубина реки здесь доходит до тридцати метров. Рядом с местом выхода на лёд впадает в реку Мессояху глубокая, как каньон, речка с быстрым течением, а потому лёд здесь толстым и надежным редко бывает. Если вообще бывает. А ещё случается так, что подо льдом образуется пустота, «воздушный колокол». Именно туда провалился в прошлом году вездеход МТЛБ, неосмотрительно пытавшийся сходу выехать на реку. Неделю вызволяли. Хорошо ещё, что никто не утонул.

Но та зима теплая была. В этом же году – морозы медвежьи, почти месяц стоят. Авось, ничего плохого не случится. Тем более, что следы бульдозера впереди уже есть. Удачно реку проскочили и пошли «намётом» по старому маршруту прошлогоднего зимника: кустов ломать не нужно, ибо нормальный «пролом» в низкой, плотно заросшей кустарником, пойменной части сделан в прежние годы.

Через пару часов приблизились к самому трудному участку: обрывистым, заовраженным берегам Большой Воркутаяхи. Тот же топограф однозначно предупреждал: «Там вы без бульдозера нигде не перейдёте. Обязательно застрянете. Шибко берега крутые, да ещё и не одно русло, а несколько подряд! Так что, не суйтесь даже без спецтехники!»

Предупреждаю обо всём Дениса. Он кивает головой, мол, понял. Но я-то знаю его характер! Раз сказали, что не пройдём, то непременно попробует пройти. Поперёшный у него характер.

И мы пробуем прорваться. Двигатель ревет, дребезжит, машина бьётся среди колдобин и откосов, буквально чудеса совершая. Не знаю, кому ещё по плечу такое. Топограф не врал. Но мы – прошли. В лоб прошли через все буераки и спуски, и подъёмы.

Не знаю, кто кроме Дениса на такое был бы способен… Дальше было проще. Мы добрались до двадцать восьмой, где все, находившиеся в командирском вагончике начальники служб и мастера прежде всего удивились моему появлению, а потом на просьбу о горючке для бульдозера откликнулись очень душевно: «Сколько надо, столько пусть и заливает. Хоть бочку. Для вас – не жалко».

Последние шестнадцать километров давались всё труднее и трудней. Машина ещё шла, но всё её существо, словно конвульсировало, дребезжало внутри.

И мы дошли до конца проектируемой дороги, и повернули назад. Но… недалеко ушли. С километр всего. Умерла наша «ласточка». До последнего шла, сколько могла.