Передо мной двое. На карликовой табуретке – скрюченный годами старик. Глаза у него выцветше-безучастные, глубоко утопленные в череп, а нос крючковатый, с вмятиной на переносице, видно от тех очков, что он рассеянно протирает платком.

– Вот же задачку ты мне задал, бедолага. – Голос его похож на сломанный механизм: того и гляди треснет, заплюет искрами. Но от челюсти, скошенной набок, исходит только аптечный запашок. – От масла-то обыкновенно калеками остаются. Но Строжка не промах, хе-хе! Есть, стал быть, еще бальзам в бальзамнике…

Другой мой гость, точнее, гостья, – женщина средних лет. Крепко сбитая, рослая, она напоминает гранитную стелу. Серый костюм мужского кроя только прибавляет ей некоей непробиваемости.

– Отставить треп, Строжка. – Она скрещивает руки на груди, и серое сукно рукавов плотно облепляет мускулы; могучая баба. – Я тебя не для болтовни подняла.

Старик отвечает неразборчивым бормотанием, а женщина принимается за меня.

– Кто ты такой? – бросает она. – Или что ты такое?

Буравит меня взглядом из-под волос неопределенного мышиного цвета, стриженных под горшок. Забавненькая прическа – такие на Западе делают сельской ребятне, чтоб побыстрее. Когда у тебя целый двор спиногрызов, тут не до заморочек: надел плошку на голову и стриги по краю. Представляю эту бой-бабу с плошкой на затылке, выглядит смешно. А вот ее сломанный нос и старые шрамы – не очень.

– Кто я? – Облизываю губы, горькие от жижи. – С вопросом ты запоздала, подруга. Надо было раньше знакомиться, до того как посадили на цепь. Или у собак на привязи тоже имя спрашиваешь?

– Не ответишь, так дам тебе кличку, – отвечает женщина. – Под ней тебя и казнят, если не станешь сговорчивым.

Я оцениваю ее выдержку – не блефует ли? Не похоже. Старик даже не шелохнулся, хотя он здесь самый дерганый. М-да, умирать я не планировал. Ладно, буду тогда…

– Вилли, – признаюсь я. – Вильхельм Кибельпотт.

Старик вдруг хихикает себе под нос. Женщина цокает языком.

– И это твой документ, ага? – Она вынимает из нагрудного кармана корочку. Ту самую, кроваво-красную, с косым крестом. Черт, и как я не догадался, что все мои пожитки изучены до последней крошки дымлиста?

– А ты читать не умеешь? – Язвлю, но внутри растекается нехорошее предчувствие. – А тебе, пердун старый, больно смешно, я смотрю?

– Анекдот вспомнил, – щерится он кривой улыбкой, поправляя очки.

Хитрый хрыч, да что тебе известно? Да ни черта ты не знаешь!

– Тогда, сынок, ты согласишься пройти проверку на психоскопе? – невозмутимо встревает женщина.

Психоскоп, дьявольская шкатулка с зеркалом. На психику не среагирует, но уж отпечаток я оставлю. Проходили же в маслорельсе, и никто не подкопался. Точно! Я – Вилли Кибельпотт, и у меня есть Кибельпоттов…

Палец.

– Чего побледнел? – Шрамы ползут по лицу женщины, когда она ухмыляется. – Потерял что?

Его палец – и мой трофей – тоже остался в куртке, а эти цеховики, может, и легаши, но не идиоты. Наверняка уже сравнили пальчик с картинкой в документах, повесили на него бирку – и пихнули в коробку с другими обрубками. Уверен, у чертовых легашей для всего есть подписанная коробка.

– Волки позорные. – Во рту стало суше некуда. – Всё разнюхали, а в законников никак не наиграетесь. К чему это? Чего тебе еще сказать?!

– Правду! – рявкает женщина. Старик охает от неожиданности.

Меня начинает подташнивать. В груди распускается скользкий цветок, драматично красивый, но воняющий трупными мухами. Так расцветает отчаяние, и его тлетворный запах выдает тебя с головой. Можешь врать сколь возможно убедительно, заламывать руки, но всё это бессмысленно, когда ты даже потеешь отчаянием.

– Бруг.

– Не слышу?

– Бруг! – Я захлебываюсь своим именем, как бешеная псина пеной.

– Откуда?

– С Запада, – выдавливаю я.

– Точнее!

– Скажу – не поверишь. – Кровь проклятого народа играет во мне. Чувство отчаяния сходит волной по песку, и я улыбаюсь инстинктивно, как если бы предки потянули мой рот за ниточки. Наверное, Бруг со стороны – точь-в-точь республиканский фанатик. Такие улыбаются и в петле, и волоча кишки по полю брани. Нет, я не люблю свою родину – там больно, там не хочется больше жить. Но мысли о ней вызывают во мне необъяснимую гордость.

– Говори. – Женщина хмурится, но стоит на своем.

– Глушота.

По щекам женщины проходит рябь, и шрамы опускаются вместе с ухмылкой. Старик, поперхнувшись, косит пуще прежнего.

– Блефуешь. – Мастер часто моргает в неверии.

Я же хохочу, как обезумевший. Да, черт тебя побери, Глушота! Причитай, женщина. Молись своим богам, старик. Перед вами вымирающий народ, ночной кошмар всех южных детей!

– Предупреждал же. – Я весь горю от возбуждения. Таборяне горят всю жизнь, от чужого страха, от собственной похоти и ярости сечи. Всё это заставляет нашу кровь кипеть, наверное, поэтому нас и прокляли, давным-давно заперев в Глушоте. Убили нашего Пра-бога, но не нашу самость.

– Врешь, гнида респова. – Оторопь мастера прошла, и она вдруг хватает меня за ошейник. Железо врезается в шею, срывая с губ улыбку. – Таборянам нет дороги из Глушоты, бред утверждать обратное. Врасплох застать хотел, ага?

– Видишь ли, я уникальный, – хриплю в железной хватке. – Но никто тебе того не подтвердит. Кто мог, уже в могиле отдыхает. Кто еще может, кх-х-х, остался в Глушоте.

– Перестань, во имя Хрема, нести чушь. – Мастер дергает за цепь так, что я привстаю на коленях. Сколько же силы у этой бестии, чтоб так дыхание схватывало? Ее сбитая переносица уже не маячит перед глазами, но начинает плыть, как и узкие глаза цвета болота. – Все вы, респы, одинаковые: языком чесать горазды, а как жареным запахнет…

Железный обод вдавливает кадык внутрь. Самый-лучший-абажур отчего-то меркнет, рассыпав по сетчатке бурые пятна.

– Таби! – обеспокоенно трещит Строжка. – Задушишь-то!

Она шумно выдыхает, отпуская ошейник. Я валюсь навзничь и больно бьюсь затылком о стену.

– Мы отвлеклись, ага, – продолжает мастер, разминая мозолистые пальцы. Она возвращает лицу невозмутимость, словно вовсе и не душила старину Бруга. – Следующий вопрос: где Вильхельм Кибельпотт? Настоящий Вильхельм.

Я тру ушибленную голову, и в ней отдается пониманием, что лучше этой бабе не врать.

– Вышел по дороге, – кривлюсь я. – Только вот никто не сказал дурачку, что стоит дождаться полной остановки маслорельса.

– Вот гамон! – в сердцах ругается мастер.

– Ёкарный хрок… – ерзает на табурете Строжка.

– Да не расстраивайтесь так. – Махнул бы рукой, не будь кандалов на запястьях. – Он был грязью, вот и стал грязью! Ваша обожаемая Бехровия ничего не потеряет без старины Вилли…

– Отставить. – Мастер с великим трудом сохраняет самообладание. – Мне глубоко наплевать, праведник он или гамон последний, как ты. А вот на что мне не наплевать, так это на его семейку!

– Ну, Билли и этот, как его, – неуверенно отвечаю я, – на «Г» который…

Мастер резко отворачивается, сжав кулаки до белых костяшек. Не на «Г», что ли?

– Билхарт и Гелберт, коли быть точным, – робко поправляет старик и, покосившись на начальницу, добавляет шепотом: – То бишь два первых человека в Белом братстве. А Белое братство – энто, кхем…

– Самый, Хрем тебя дери, влиятельный цех в городе, – мастер гудит, как масел-котел, – который еще и точит на нас зуб, зараза!

– Триста двадцать семь бойцов – не хухры-мухры, – задумчиво добавляет Строжка.

Вилли Кибель-всмятку-потт и правда говорил что-то о «фирме папаши»… Но кто же знал, что «фирма» – чертов цех. Эх, Вилли-Вилли, говорил бы ты больше по делу, так и в живых бы остался.

– До сих пор мы чудом держались. – Мастер оборачивает ко мне лицо, обезображенное злобой. Она ширит ноздри, что дикая зобриха, и неправильно сросшийся нос ее кажется еще кривее. – А почему? А потому что цеховой кодекс запрещает открытое кровопролитие. Им запрещает, гамон.

– Всё под контролем, даю слово Бруга, – заверяю я. – Если Вилли и отскребут от шпал, то кто его узнает? Шмат мяса и похож на шмат мяса.

– Оставь свое «слово Бруга» для суда, – бушует мастер.

– Таби, а ты не хочешь, кхем, еще подумать? – вполголоса вставляет старик. – Коль выдадим бедолагу братству, авось Билхарт от нас отстанет? Дык не будет же он точить зуб на тех, кто ему убийцу братца сдал…

– И слышать не желаю! – отрезает Табита. – Кто ему объяснит, почему мы этого гамона у него из-под носа вынесли? Я? Может, ты? Нет, достаточно и того, что Вильхельм пропал якобы в нашем квартале. А если Кибельпотты узнают, что мы об это дело и сами замарались, то в благородство играть не станут, отыграются на нас за всё. – Мастер вздыхает. – У моих с Билхартом терок слишком старые корни, Строжка. Я ему поперек горла, ага.

– Уж прости старого, что напомнил, Таби… – поникает старик.

– Выходит, Бруг нужен вам. – Я не сдерживаю улыбки.

– Не тешь себя пустыми надеждами, одержимый, – цедит она сквозь зубы. – Если братство или констебли каким-то чудом про тебя разнюхают, обещаю: ты мигом прогуляешься под фонарями.

– Какими еще…

– Узнаешь, – перебивает она. – Строжка, мы засиделись. На выход.

– Какими еще фонарями, мать вашу?!

Мой вопрос разбивается о полотно двери – и тает в спертом воздухе.

* * *

Я проснулся от крути в желудке. Не знаю, наступили ли следующие сутки или были те же самые, но жрать хотелось, и притом сильно. Казалось, желудок весь сморщился, стал не больше прошлогоднего каштана.

Однажды, в тот момент, когда я от скуки и голода ковырял трещины между кирпичами, в подвал забежал Лих. Бросив на меня косой взгляд, парень подхватил ведро самыми кончиками пальцев.

– Не воротись, – прыснул я. – Это плевки жижи, а не то, о чем ты подумал.

Лих осторожно заглянул в ведро и весь скривился.

– А ты типа… – Лих замялся, – не ел тех мужиков?

– Нет, – фыркнул я. – Тот, в кого я оборачиваюсь, не ест по-настоящему, только играет.

– Ну и игры у него, дядя. – Лих опасливо покосился на меня. – А в кого ты оборачиваешься?

– Да черт его знает.

– На одержимого ты, если честно, не похож: они с концами обращаются, а обратно – никак.

– Вот-вот, Лих! – Я постучал пальцем по виску. – Всем бы твоим дружкам такую догадливость. Деду, бой-бабе, сестростерве – всем расскажи, что Бруг не бес. И пусть жратвы принесут.

– И типа… – Парень пропустил мимо ушей мое требование трапезы. – Тебе совсем не интересно, что́ ты… ну, то есть кто́ ты такое?

– Наплевать абсолютно, – отрезал я. – Меньше знаешь, крепче спишь. Так на Западе говорят.

– Я б не смог как ты. – Лих обнял ведро, позабыв о содержимом. – Я б к лекарю сходил, вдруг болезнь какая. Или в храм типа, а то вдруг и такие бесы бывают?

– Да не одержимый я! – рявкнул я, раздраженно прикрыв глаза. – И вынеси уже это гребаное ведро. Если можешь, на другой конец города.

– Я же того… – спохватился Лих. – Просто так спросил.

Я промолчал. А когда вновь остался в камере один, долго еще сверлил взглядом стену.

* * *

Как же хочется жрать… Если Лих меняет ведро дважды в день, то сегодня третьи сутки после жмых-жижи. Если же только раз в сутки, значит, пора грызть пальцы. Хорошо хоть, в черпаке приносят воду, чуть реже – какой-то горький отвар, да разве на нем далеко уедешь?

Замечаю, что о чем бы ни думал, куда бы ни направлял колоссальную силу мысли Бруга, всегда возвращаюсь к началу. К голоду. Если так сходят с ума, то мне не нравится.

Абажур теперь кажется похожим на апельсин. А бинты на животе напоминают вареное тесто, нарезанное толстыми полосками. В Глушоте его подавали на огромной плошке, а сверху – щедрая гора зобрятины, брызжущая соком от жаренья. Но на моем животе «тесто» заветрилось и прибрело неаппетитный вид. Пора бы поменять, вот только никто не спешит обхаживать старину Бруга. Ну, зато брюхо больше не болит.

Вдруг слышу голоса, затем лязг засова. Мой рот полон слюны, а под сердцем тревожно урчит.

– Да не-е-ет… – протягиваю я, когда в конуру Бруга заходят двое. Бой-баба и дед. Эти ведь даже воду не принесут!

– Просыпайся, ошибка природы, – командным голосом приветствует Табита. – Разговор есть.

– Не веду беседы на пустой желудок, – похлопываю себя по бинтам.

– Хочешь умереть от голода – валяй. – Бой-баба скрещивает руки на груди. – Твой ошейник сдержит и свинуша, а ты всё слабеешь и слабеешь с каждым днем. Мы можем зайти и в другой раз.

– Коли поговорим толково, – вкрадчиво уступает Строжка и поправляет очки, бликующие от проделок абажура, – будет тебе и перекус, бедолага.

А старик умеет убеждать. Хороший дед, он мне сразу понравился.

– Ладно уж, болтать так болтать. – Обмякаю в расслабленной позе. Насколько позволяет тяжесть цепи, разумеется.

Убедившись, что в моем ведре пусто, Табита переворачивает его и садится сверху. Строжка остается у стены на почтительном расстоянии.

– Итак, прежде чем перейдем к делу, – Табита, по-мужски широко расставив ноги, упирает руки в колени, – я напомню тебе всё, что ты натворил.

– Решили на совесть надавить? – Я перевожу взгляд с женщины на старика. – Я разве не намекал, что это бесполезное занятие?

Строжка вдруг кашляет.

– Догмат номер 34: «Субъекту, виновному в злодеянии, цех обязан предоставить список оных злодеяний до начала законного разбирательства», – отстраненно декларирует он. – То бишь прежде чем передать нарушителя констеблям для суда, нам до́лжно нарушителю разъяснить, за какие провинности-то его арестовали.

– Так Бруг нарушитель? – Я фыркаю, но тюфяк подо мной становится самым неудобным в мире. – Я-то подумал, что стал уже чем-то вроде домашнего животного.

– Спасибо, Строжка, но это было лишнее, – не реагирует на меня Табита. – с ним надо по фактам.

– Ничего, – пожимает плечами старик, – просто надобно формальность соблюсти.

– Итак, шестого дня от начала месяца рюеня… – вынув из кармана листок бумаги, заводит женщина. Ее голос звучит напоказ безразлично, как если бы всё, что она читает вслух, было не серьезнее списка блюд в корчме.

– …человек, назвавшийся именем Бруг, совершил жестокое убийство Вильхельма Хорцетца Кибельпотта, кума Республики, и уничтожил тело. В течение предыдущего месяца некто Бруг, по предположению цеха имени Хрема, незаконно пересек границу Республики и Преждер. Потом проник в маслорельс на вокзале Преждерского княжества.

– Что должно проверить присовокупительно, – добавляет старик.

Чем дольше они говорят, тем сильнее тюфяк походит на каменную глыбу. Пласт прелого сена твердеет подо мной, точно надгробная плита.

– Итак, незаконно завладев документами убитого… – продолжает Табита. Ее челка подстрижена как по линейке, образцово. Не из-за этой ли математической строгости взгляд ее кажется столь острым?

– …Бруг проник, снова незаконно, на земли вольного города Бехровия, где был уличен в нападении на группу неизвестных, с убийством двоих, предположительно граждан города.

– Что тоже до́лжно проверить.

Не тюфяк, а пыточный стул. Готов побиться об заклад, что люди раскалываются, только сев на него.

– Этот же Бруг оказал вооруженное сопротивление цеху. И, наконец, проявил способность к самоисцелению и ворожбе над предметом, так называемой Цепью, что может говорить о неслыханном случае контролируемой одержимости.