А ведь от корыта должно нести стоячей водой, плесень пахнет затхло и землисто, тюфяк же – подгнившей соломой с ноткой мышиных экскрементов. Но вот беда – не чую запахи: нос дышит исправно, а воздух безвкусен.

Зато цепь со мной. Только это не моя Цепь, а цепь! Разница всего лишь в размере буквы, а смысл совершенно другой. Цепь с маленькой буквы начинается в моем ошейнике, а заканчивается в стене, где вколочен здоровенный штырь, который никак не вырвать из кладки голыми руками.

Правда, есть и хорошая новость: меня подлатали. Там, где раньше дымился безобразный узел плоти, теперь желтеют бинты, тонкие и протертые: их не раз кипятили и не единожды использовали.

С каких пор меня нужно бинтовать? Пьяные переломы, бесовы укусы, рваный поцелуй клевца, небрежный росчерк ножа – на мне всегда всё заживало как на самой вредной дворняге. Но этот город удивил уже в день приезда, харкнув жижей, которую я ожидал лишь услышать бурлящей в котлах маслорельса. Теперь, когда я думаю о ней, в горле встает ком – и я впервые не хочу приподнять бинты и поглядеть на свои болячки. Раньше мне нравилось корябать запекшуюся кровь, а прилипшую к ранам одежду я отдирал с возбуждением юного натуралиста. Порезы, не успевшие зажить, сминал пальцами, пока не становилось липко. Это казалось… занятным?

Я словно говорил себе: Бруг, тебе не страшен никакой недуг! И новая боль напоминала о боли старой – той, что давно зарубцевалась, но не скоро пройдет.

Однако масла нужно сторониться. Я стану аккуратнее, не буду бросаться напролом, превращусь в такую хитрую тварь, какой этот город еще не видел. А главное, достану ублюдка, который сделал это со мной. Я запомнил твой голос, «гадость евонная», и в следующую встречу масло будешь жрать уже ты. Будешь лакать его, пока язык не прикипит к нёбу, а потом…

– Доброе утро, убожество!

От удивления чуть не кувыркаюсь с тюфяка, упасть не дает ошейник, больно сдавивший кадык. Кое-как мне удается сохранить равновесие, но эти потуги выстрелом отдаются под бинтами. В глазах на секунду меркнет.

– Что, очнулся? – Неприлично высокий голос. Бряканье захлопнутой двери.

Опершись о влажную стену, я жду благосклонности абажура – и, о Пра, он балует меня. В свете масел-лампы я вижу девчонку, ту самую, из Прибехровья. Ростом два аршина с третью, сложена тонко, но атлетично, как степная лисица. Тембр тоже от нее, да и взгляд столь же въедливый. Того и гляди цапнет за палец, только сунь.

– А что, – скалюсь я, – это твоя койка? Прости, что занял: меня как-то не спросили.

Девчонка подходит ближе, и я бегло изучаю ее с ног до головы. Простецкие сапожки, а выше – бриджи, прикрытые домотканой рубахой. Шнуровка на груди – ха, было б что скрывать! Рубаха сидит свободно, будто слегка велика, и небрежно задрана справа, там, где к поясу приторочен плотный круг кнута. Плетенный из кожи, с узким блестящим хлыстом, он не похож на нагайку моего отца, но сам вид его навевает воспоминания.

– Какое разговорчивое убожество, – фыркает девка, собирая волосы цвета пшеницы в инее на затылке в узел. – Что, мало получил? Еще хочешь?

Длинная шея, злое бледное личико в россыпи веснушек. Косая челка, спадающая на один глаз, добавляет ее виду дерзости.

– Нет, это точно твоя койка. – Закидываю руки за голову, смотря на нее снизу вверх. – Иначе на кой здесь цепь, если не держать такую маленькую дрянь?

– Я бы плюнула тебе в лицо, но не хочу запачкать матрас Хорхи. – Она морщит нос. – Хотя его и так придется менять: уже насквозь провонял твоей грязной, немытой…

– Давай-ка без оскорблений, подруга? Мы же только начинаем дружить!

– Завались, убожество.

– Ого.

– Съел? Ничего больше не ответишь? – Ее серо-голубые глаза превращаются в щелки.

– Не-а, просто заносил тебя в список.

– Что за список? – Склоняет голову набок, и я замечаю, как из пшеничного узла выбивается локон.

– Мой список недотраханных сук.

Разворот, щелчок. Я еле успеваю вскинуть руку – и кнут обжигает предплечье ядовитой многоножкой. Кожаный кончик пролетает у самого уха, цепь гремит, ошейник душит, а я падаю набок.

– Надо было дать тебе сдохнуть.

И прежде чем я успеваю растереть место удара, башмаки отстукивают прощальный ритм. Створка ворот скребет по полу и захлопывается наглухо. Гневная перепалка с той стороны, звуки возни, лязг засова… О, мы определенно нашли общий язык.

Кроме бинтов и портков на мне только нищая нагота, но разве это повод вот так меня бросать? Да, мог бы быть и почище, но разве я виноват, что здесь нет банного дня? Сволочи. Даже роялистам Ржавска позволяли подмыться, пока республиканцы пересчитывали гвозди, чтоб вколотить им промеж глаз.

Обидно, что я хлебнул достаточно лиха уже до Бехровии, а попался – вот паскуда! – в самом городе. Кордоны Республики, карательные отряды некнягов, толпы беженцев из Предгорных княжеств, которые теперь лишь муравейник, разворошенный палкой Комитета, – всюду я протиснулся, везде прогрыз дорогу. И только для того, чтобы застрять в подвале на потеху дуре с плеткой?! Черта с два! Я задницу рвал, идя по следу. Убивал и мучил, чтобы выловить билет на этот маслорельс. Душил и пинал, чтобы выбить документы на въезд, – привет, Вилли, как ты там? И здесь я тоже не сгнию, пусть даже в сраной Бехровии не хватит надгробий на всех жертв Бруга.

Молвят, хорь – самое страшное животное: мол, по ночам он влезает коровам в гузно и хладнокровно жрет их наживую, выедая путь наружу. Правда это или байка, мне до одного места, однако Бруга тоже зовут хорем. Хорем Ночи, если уж сохранять зловещий ореол мистики.

Итак, пройдемся по хорьковому плану. Шаг номер раз: оказаться в гузне – готово. Шаг номер два: выесть дорогу – в процессе. И шаг номер три: найти неблагодарную сволочовку, сбежавшую от меня…

Новый лязг за дверью. Я сажусь на корточки, не отрывая пяток от тюфяка. Мои ноги слегка напружинены, а под бинтами покалывает. Неужели снова девка с кнутом?

Но входит не она. В обоих моих посетителях есть нечто похожее, но этот второй – паренек. Щеголь, одетый в приталенную оливковую курточку, под которой чернеют модные узкие шоссы и туфли из фальшивой замши. Тот самый щеголь, что гнал мою Цепь шпагой. Ох, Шенна ему этого не простит. Кстати, где она?..

– Эй, приятель.

Он то ли не ожидал увидеть меня бодрым, то ли думал о чем-то своем – вздрагивает и широко раскрывает глаза, заслышав мой оклик. При этом в руках у него железно брякает.

– Это что, ведро? – присматриваюсь. – Заставите жрать из него, как домашний скот?

Мимика парня – небольшое цирковое представление. Его удивление исчезает, разрез глаз сужается до нормы, и только приподнятая бровь выдает недоумение. Затем он нарочито строго глядит на ведро, а после переводит глаза на меня. И взгляд его – взгляд старца, глубоко преисполненного понимания мира.

– Тебе, дядя, чтобы поесть отсюда, сначала самому придется потрудиться.

А потом он задыхается от смеха. Я смиренно жду, когда пройдоха перестанет краснеть, брызгать слезами и отрывисто дышать. У пацана острые скулы и небольшой треугольный подбородок, а волосы – кудрявая шапка цвета ячменного вина, коричнево-золотистая. И снова на щеках знакомые веснушки.

– Ты всё? – проверяю я. – Отсмеялся?

– Ну, ты понял? – Он утирает остатки шутки из уголков глаз. – Понял же, зачем я тебе ведро принес? Это чтобы вашей милости было где срать!

– Моей милости? – хмыкаю. – А ты у нас кто такой смешной? Домашний комедиант?

– Коме-кто? – Парень ставит ведро на пол вверх дном и присаживается, как на табурет. – Не, я Лих. Присматривать за тобой буду типа. Так-то сестра должна, но она у меня дурастая, в край отказалась тебе ведро носить. Дед Строжка говорит, она такая стерва оттого, что ей желтая желчь в голову ударяет, ну и…

Когда я думаю о жидкостях человеческого тела, живот предательски урчит.

– …Дед, конечно, не зовет ее прямо так стервой, но все ж понимают, что она…

– Погоди, Лих, – перебиваю. – Раз ты теперь за мной присматриваешь, жрать-то дашь?

– Ты уж извиняй, но Строжка запретил тебя кормить. – Лих упирает руки в колени. – Сказал, у тебя там порваться всё может, и что-то в брюхо протечет… Что протечет – не понял.

– Да кто такой этот твой Строжка?! – теряю терпение. Меня коробит от одной только мысли, что там за воротами контролируют мой паек и решают, когда Бругу разрешено есть, а когда нет.

– Ну-у-у, Строжка – это дед… – Лих задумчиво поднимает глаза к абажуру. – То есть он не прямо наш с Вилкой дед, а просто старый. Он у нас в цеху типа врача: кости вправит, порез подлатает, если надо. Он и тебя подлатал, пока ты тут под жмых-жижей валялся… – Парня передергивает. – Ты уже чуешь запахи, кстати?

– Куда там… – Мой нос сопит, подтверждая слова.

Когда долго куришь папиросы, однажды замечаешь, что берет тебя уже слабее. Начинаешь курить по две за раз, но эффект уже не тот: вторая папироса не успокаивает, а делает только гаже во рту и горле. Кто-то делает перерывы: мол, после завязки курится как впервинку, кто-то переходит на трубку… Но та, по мне, – гигантская морока. Ее сначала правильно забей, потом раскури, а в конце еще и почисти…

Есть еще жмых-жижа. Жижа она, потому что с виду грязь цвета сажи. Жмых – потому что жмыхает. Да так иной раз жмыхает, что голова кружится и колени не держат. А главное, проста как палка: достал флакончик, откупорил, выдавил на ладонь жирную черную гусеницу – и вмазывай скорее в десны и ноздри. Но вот обоняние отшибает насмерть, к счастью, не навсегда.

– Поганый врач твой Строжка, – подытоживаю я. – Где это видано, чтоб под жижей людей штопали?

– Где, где… – Лих фыркает. – В Прибехровье – везде. Это раньше мак был, а ныне не достать его с тех пор, как респы… ну, республиканцы в Княжества вошли. Болтают, нескоро еще торгаши к нам с Запада потянутся. Выжимку багульника, конечно, можно откопать, но вот цена…

– На Запад теперь дороги нет. – Не люблю я обнадеживать. – Бывал в Кукушни́це? Шумный городок: всего десять верст до границы, так что лавок и базаров там тысяча. А красивых девок, водки и веселья – десять тысяч.

– «Приезжай-ка в Кукушни́цу, чтоб примерить рукавицы»! – Лих подскакивает, брякнув ведром. – Точно, в песне какой-то дорожной было…

– Ага, «Заворачивай в Вареник, присмотри жене передник», – киваю я. – Нет там теперь ничего: Вареник сожгли в первый день войны, а от Кукушницы оставили перекопанный пустырь. Дома же по бревнам раскатали и свалили в огроменный вал, кольев вдоль натыкали… а на кольях знаешь что?

– Э-э-э, флаги?

– Ну да. Длинные и короткие. Гладкие и морщинистые. Из кожи сделаны. Тех бедолаг, что границу думали перемахнуть.

– Курва… – морщится Лих. – Понятно, отчего столько предгорцев к нам валит.

– Еще бы, – сплевываю. – Это раньше некняги там крепостными были, а как Республика руки развязала, зверствовать стали похлеще хозяев.

– Откуда так шаришь, дядя? Жил там? Говоришь ты не как предгорец.

– В тюремной яме наслушался, – нехотя поясняю я. – После того как в Кукушнице поймали.

– За мародерство? Разбой? Или, как у нас, людей порезал?

– В этих вещах я, может, и мастак, но нет, не угадал. Попался разведотряду респов у самых Преждер. За языка меня приняли.

– Ты, что ли, тоже от войны бежал?

– Нет, – обрубаю резко. – На войну мне всё равно. Это от меня убежали.

– Понял. А ты, значит, типа догоняешь?

– Догонял!

Тело мое дико рвется вперед, так, что цепь гудит. Лих вздрагивает, взгляд его устремлен к двери.

– Я догонял, слышишь?!

Сволочовка убегает всё дальше, прячется всё лучше, но главное, продолжает тонуть в моей памяти. Нет ничего коварнее разлуки: каждый новый день мне кажется, что я помню чуть меньше о той, которую поклялся отыскать. Раньше Шенна помогала освежить образы, но где она теперь?

– Ты это, – прокашливается Лих, – притормози, дурастый. Деваться тебе всё равно некуда: эта железка у тебя на шее и свинуша удержит.

– Выпусти меня, а? – Собственные слова кажутся мне чужими. – Чего тебе моя неволя? Тебе б гулять, куролесить с бехровскими кокотками, а ты меня пасешь, как овцу! Уж лучше дай мне уйти, парень. Свяжешься со мной – взвоешь, это я по-дружески тебе…

– Да если б и мог, что с того? – Лих со вздохом встает, пинком подтолкнув ко мне ведро. – Ключа от ошейника у меня нету, а на воротах с той вон стороны Хорха стоит. Высунешь нос наружу, и он тебя по лестнице размажет, я не шучу, дядя.

– Щенок, – цежу я. – Ты еще пожалеешь.

Лих, прислонившись к двери спиной, дважды ударяет по ней пяткой.

– Щенок не щенок, но тебе отсюда не смазать. И не глупи, ладненько? А то чуть только жмур в карцере, – он вздыхает, – так все заняты! Типа некому, кроме Лиха, жмуров выносить, понял?

Грохот двери – и мой новый знакомец ловко протискивается в проем.

– Бывай там, – бросает он напоследок. – Авось мастер к тебе забежит или Строжка… Или нет.

– Постой! – вспоминаю вдруг. – Цепь моя где?!

Отвечают мне лязгом засова.

И снова я в одиночестве. После республиканских казематов я почти забыл, каково это – сидеть в четырех стенах, ведь стоило бежать из Глушоты, и вся жизнь превратилась в одно длинное скитание, в бесконечную охоту за призраком прошлого.

Но у всех охотников случаются голодные недели.

* * *

Я просыпаюсь снова от внезапного приступа удушья.

Нос словно заложило, а глотку разъедает холодным. Пытаюсь сглотнуть, но делаю только хуже: едкий ком стекает по горлу, и на глазах выступают слезы. В подвале отчего-то очень светло, однако зрение меня подводит: всё вокруг предательски нечеткое, будто смотришь из-под воды.

– Строжка, мать твою, – раздается контральто. – Почему он в сознании?

– Видать, доза не та, – трещит неисправно и старчески. – Резистентность у него скачет ого-го… Ситуация для беса, кхем, стрессовая, вот он и привык к жиже.

– На вторые сутки привык?! – досадует женщина. – А предусмотреть нельзя было?

– Дык они все разные, бесы эти окаянные. Не угадаешь, мастер.

Сжавшись червяком, я опрокидываюсь набок, чтобы выхаркать черный сгусток. Что-то выплюнуть удается, но остатки налипают на нёбо и застревают в зубах. Язык вяжет до онемения.

– Да уймись ты! – Меня поворачивают обратно. – Строжка, раз доза не та, то когда его отпустит?

– Дык уже отпускает, – заверяет треск. – Ты не волнуйся-то так, Таби: у него швы за две ночи затянулись, а тут жижа какая-то… Пфе! Так кудахчешь, будто поганец сляди хлебнул и вот-вот богам душу отдаст.

– Я волнуюсь не за него, а за то время, которое летит Хрему в одно место, – обрубает контральто. – Сам знаешь, каковы у цеха дела…

Мне и правда становится лучше. Хоть нос и стянуло коркой, а горло жжет, я неуклюже сажусь на тюфяке.

– Ба! Оклемался, – трещит старик.

– Не прошло и года, – выдыхает контральто. – Живучая же скотина.

– Какого черта вы делаете? – выхрипываю я, только-только проморгавшись.

– Какого-какого… – ворчит обладатель неисправного голоса. – Штопаем тебя, непутевого.