Глава 3
Шенна
Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Масло есть едкая субстанция, извлекаемая из горных пород в Бехровии и Центварской империи. И хотя его природа неизвестна и богопротивна, нельзя забывать, какие возможности оно открывает нашим соперникам. Движущиеся масел-механизмы, запретные орудия – со всем этим придется столкнуться колдунам Республики в случае войны на Востоке. Именно потому масло необходимо изучать. Только тогда, после многих месяцев или даже лет подготовки, мы сможем гарантировать успех Революции за Бехровскими горами.

Клаус Шпульвиски, доклад на XI Ежегодном съезде Комитета в честь годовщины Революции

А потом было ничего. Сплошное неописуемое ничего, из которого Нечистый не выбрался. Всё, что осталось от самозваного божества, – неподвижное тело с прожженной в брюхе дырой. Вполне человеческое, вполне мертвое. Сквозь дыру попыхивает безобразная бурая клякса – волдыри, сварившаяся кровь и кожа узлами, а меж них сочится янтарная жидкость. Красивый цвет. Мой любимый.

– Бр-р-р, уже сколько раз видел раны от масла, а всё не привыкну… – Парнишка ежится, и фонарь в его руке согласно скрипит. – Не, ну ты глянь, какая дырища!

Он не успевает договорить – острый девичий локоть под ребро умеет затыкать. Фонарь ругается несмазанным кольцом.

– Болван! Это всё, что ты заметил? – Голос кажется слишком высоким даже для его ровесницы, а тон – чрезмерно презрительным. – И тебя не волнует, что у него череп раскрыт?

Удивленный присвист.

– Иди ты… А я говорил: с маслом играть – как в окно срать, до добра не доводит!

Смачный шлепок.

– Ай! Да за что, курва!

– За то, что ты такой кретин, Лих! Разве его голова изжарена? И ты не видишь, какой разрез ровный? – Она понижает голос до шипения. – Мне стыдно за твое убожество.

– А мне типа… А мне стыдно, что моя сестра такая стерва!

Глухой тычок, будто ударили по мешку с мукой.

– Эй, стой! Это же лампа мастера Таби!

– И знаешь, где мастер ее найдет сегодня?

– Э-э-э…

– В твоей заднице, Лих!

Срываясь на металлический крик, фонарь умоляет не драться.

– Эй вы, двое. – Прокуренное контральто^[2]. – Вы закончили с этим?

– Заканчиваем, мастер, – синхронно отвечают запыхавшиеся голоса.

– Ну-ну, – вздыхает женщина. – Да уж, интересный случай. Те двое тоже обварены маслом, только полностью. И у одного головы не хватает, ага.

– Ого, а можно глянуть?

– Лучше держи лампу ровно, Лих. Сломаешь – нос откушу.

– Есть, мастер… – Фонарь вскрипывает с облегчением, а девчонка довольно улыбается. Наверняка улыбается, и ехиднейше притом.

– А ты, Вилка, записывай, раз твой братец не умеет. Так… – Мастер кашляет, вдохнув кислых паров. – Тело номер три. Человек, мужчина средних лет, от двадцати пяти до тридцати. Лежит в четырех саженях на-а-а… – Щелчок открываемой крышки компаса. – На юго-восток от тела номер два. – Звук захлопывания. – Откуда надо начинать, балбесы?

– Что, Лих, не знаешь, да? Убожество. С ног, мастер Табита!

– В точку. Обувь растянута, окована по подошве. Штаны… обычные, западного кроя, но не по размеру, больше. Куртка темного цвета… странная. Никогда не видела, чтобы такое носили: толстая, как военная стеганка; шнуровка лопнула. В нижней левой части живота спиралевидное отверстие. Очевидно, ожог от этой новой запрещенки, маслобоя. Странно, что куртка цела…

– А я говорил: с маслом играть – как…

– Заткнись! – шипит Вилка, отрываясь от протокола.

– Да, сынок, заткнись. Сбил, зараза. О чем это я? А, масло еще пузырится, значит, прошло не больше четверти часа. И кровь, чертово море крови…

– Это из него столько вытекло, мастер?

– У него такое гузно вместо башки, что всё возможно… – Хриплый смешок. – Это не записывай, ага? Не знаю, тут под курткой еще ошметки, похоже потроха и-и-и… да, кусочек уха. Запиши лучше: «ушной раковины», так будет по-умному. Но это не его – его уши на месте.

Табита недовольно вздыхает, шаркает сапогами по угольной крошке, перебираясь к раздвоенной голове.

– Тип лица западный. Глаза черные, разрез век нормальный, волосы и борода тоже черные…

– Мастер, я бы сказала… эм-м-м… – неуверенно вставляет Вилка, – волосы смолистые.

– Вилка, мать твою, и чем это отличается от черного?

– Ну, это не просто черный, а прямо черный-черный! – Следует заминка, как если бы она кусала губу. – Такой черный, будто бы блестит… Коты еще такие есть.

– Пф-ф-ф, коты! – вставляет Лих. – Разве типа черный – он не везде черный?

Злобное тихое «заткнись» раздается почти мгновенно.

– Ладно, пиши как хочешь, только б в переводе на табитский это означало «черный», ага? Хм-м-м, рана на лице от чего-то режуще-рубящего. Топор или тесак, не пойму. Края ровные, но почему-то не вижу кости на срезе. Как будто…

Пару секунд слышно лишь скрип фонаря на ветру и пера по листу протокола.

– Как будто что? – напоминает девчонка, бросив жевать кончик пера.

– Если у меня еще не поехала крыша, – аккуратно говорит мастер, – рана точно заросла.

Остается только один скрип, волнующий и монотонный, – фонаря. А вот перо не скрипит: Вилка, оторопев, не спешит записывать слова Табиты. Только заносит острие над строчкой для травм и увечий – и замирает, не обращая внимания на мелкие капли чернил, марающие протокол.

– Эй, – нарушает молчание Лих, – а вы не слышите? Звук типа, будто цепочка какая звенит?

* * *

Пространство – пульсирующий зал. Он постоянно меняется и не имеет стазиса. Стены – если уместно так их назвать – сокращаются сердечной мышцей, но делают это неровно, случайно, как орган смертельно больного. И всюду клубится дым, сочного такого мясного цвета, с вкраплениями то рубиновых пятен, то темных, что гагат. Рубин пробегает всполохами, непослушными крошечными молниями, а гагат сгущается в клубах, словно силясь задушить всё остальное.

Здесь я не ощущаю себя, никакого чувства самости. Зажат в этом беспокойном пузыре, а за ним – ничего. Но мы это уже проходили не раз, не два и даже не… Сколько? Плевать, я давно перестал считать число наших встреч.

– А ты, Цепь?

Из ниоткуда возникает курульное кресло^[3]. Возникает вдруг – и кажется, будто было здесь всегда. Кованое потускневшее золото, подпаленный бархат обивки, а на нем – полуобнаженная дева. Я бы сказал «обнаженная», но грудь и бедра затянуты неброскими стальными звеньями – точь-в-точь такими я душил Вилли. Они скрывают ровно столько, чтобы создавать легкую интригу, не более, поэтому я говорю «полу-», хотя на деле это то еще лукавство.

– Ах, как это на тебя похоже, дорогой! – Дева звонко смеется, закидывая ногу на ногу. – Ты никогда не придавал значения нашим рандеву. Обидно!

Я поднимаю руку и щелкаю пальцами. Меж ними появляется сигарета.

– Ты забываешься, Цепь. Ты здесь не гость, и у нас не свиданка двух подростков с потными ладошками.

Дева печально вздыхает и развеивается алым дымом, чтобы в ту же секунду беззвучно появиться у самого моего лица.

– Ах, ты чудовищно неисправим. – Когда она машет головой, бронзовые кудри рассыпаются по плечам, таким хрупким, что должны трещать под тяжестью груди. – Дай помогу.

Она прикладывается губами к концу сигареты, томно прикрывает веки – и бумага начинает тлеть. Цепь игриво прыскает, и я вспоминаю, какая у нее нечеловечески идеальная улыбка. Становится немного жаль, что я знаю ее так хорошо.

– Благодарности не жди, бес. – Затягиваюсь и выдыхаю горечь прямо в эти безупречные зубы. Она не закашливается, но в глазах ее рубиновый пожар.

– И все-таки ты чудовищный невежа! – Снова растворяется в клубах. Секунда, и бронза волос проливается на золото кресла. – Бес, Цепь, снова бес, потом опять Цепь! Разве это так тяготит тебя – обращаться ко мне по имени?

– По какому еще имени? – Стряхиваю пепел, но тот просто пропадает в воздухе. – Ты про ту кличку, что дал тебе барон Надав? Его табор и сейчас плюется, вспоминая о тебе.

– Не делай вид, что не понимаешь!

– Там было что-то вроде… – ухмыляюсь, – Багровая Курва?

– Не это!

– Или словцо потяжелее? Может, Шельма?

– Перестань.

– А-а-а, точно… Красная Блудня.

Она обозленно шипит, выгибается в кресле кошкой, готовой к прыжку. Моя сигарета взрывается снопом искр, но пальцы не обжигает – как, впрочем, и не расслабляла до этого.

– Мое. Имя. Шенна. – Будь у нее хвост, он бы хлестал сейчас из стороны в сторону.

– Думаешь, мне есть до него дело? Как беса ни назови, котенком он не станет.

– Ты просто… – она царапает видавший виды бархат, – чудовищен.

На самом деле меня давно уже не беспокоит ее прошлое. Ни то, как она по десертной ложке выела психику слабоумной Надавской дочери, ни то, как перегрызла половину его спящих таборян. Наших бойцов она тоже искалечила, притом немало, ну и что с того? Дела таборов далеко позади, как и сами они с их ходячими твердынями. А мы остались. Не сказать, что оба в восторге от нашей связи. Цепь бы с наслаждением умылась моей кровью и вернулась к старым бесчинствам, а я… А я не откажусь от пары лет молчания с ее стороны, чтобы не выслушивать дурацкие женские капризы каждый пятый сон.

Однако в этом и заключается вся суть запечатывания: никто не владеет положением. Просто один чуть больше хозяин, а другой – пленник.

– Эй. – Она изучает ногти, лежа в кресле, изо всех сил разыгрывает безразличие, но мы-то знакомы давно. – Можешь проваливать, раз так не желаешь быть со мной вежлив. Твое мужланское тело начинает отходить.

– И правда. – Чуть машинально не сказал ей спасибо.

Что? Машинально? Когда это я был машинально учтивым? Последний раз ты был учтив с той, кого поклялся отыскать. Отыскать, наказать и приволочь обратно. Но сейчас-то с тобой что, дружище? Только не говори, что привязался и к ней, Бруг.

Привязанности делают тебя слабым, а высокие чувства ставят рамки. Жить на кратких эмоциях, двигаться порывами – вот твое! Без разбора ломать всё подряд, забивая на тонкие материи, – вот что легко. Тебе могло бы быть легко, однако вот незадача – ты привязался к другой! Размяк! Всего разочек ошибся, и теперь волочишься за ней, как собачонка с тоскливыми зенками.

Но ты не какая-то шавка, а ищейка. Ищейка идет по следу. Наказывает непослушных и покоряет непокорных. Привязываться – все равно что обвешаться цепями, а делать цепью Цепь – и вовсе какая-то вульгарщина. Сердце у тебя одно, Бруг, и второго предательства оно не переживет.

– Если вдруг занятно узнать, – она прерывает молчание так вовремя, будто читает мои мысли, – то твоя поломанная шкурка собрала зрителей.

Хотя… Цепь ведь мне дорога. Не настолько, чтобы потакать ее капризам, конечно. Но зачем отвергать единственное разумное существо, чьи мысли волнуешь?

– Возьму на заметку, – отвечаю сухо.

– Так уж и быть, придержу для тебя одного. – Она выдавливает из себя зевок. – Но лишь потому, что обитание здесь – чудовищно однообразное занятие.

В моей голове возникает бодрящее покалывание, как если бы рядом ударила молния. Двойственное ощущение: я вроде хочу наружу, но вместе с тем и нет.

– До встречи…

Стоит добавить «Шенна». Точно, скажу «Шенна». Пора сказать…

– Увидимся, Цепь.

* * *

Слово «перевертыш» вызывает у люда разные ассоциации. К востоку от Бехровии, где кончаются горы и начинается Империя, оно сродни ругательству. Прямые, как самострельные болты, центварцы считают всё непредсказуемое злом. Бесы, перевертыши и даже чужеземные божества – всё едино и призвано поколебать веру в прогресс и императора. И никого не волнует, что того никто не видел. Не имеющий лица или даже имени, он постоянен и правит уже больше века. Его надежность, верят центварцы, и есть главное.

Забавно будет, окажись он одержимым, как я.