Книга или автор
Сестра Монгольфье

Сестра Монгольфье

Сестра Монгольфье
4,7
3 читателя оценили
49 печ. страниц
2018 год
16+
Оцените книгу

О книге

Екатерина Перченкова (1982, Жуковский, Московская область). Поэт, прозаик, журналист, финалистка премии «Дебют» (2011) представляет первую книгу своих стихов – «Сестра Монгольфье». Яркое, эмоциональное письмо, музыкальность, изысканная и убедительная образность выигрышно выделяют автора из своего поколения, возвращают к акмеистской школе Серебряного века, пусть и радикально переосмысленной и приобретшей современное звучание. «Магический реализм» Перченковой, вещественность восприятия, подлинность интонаций не должны оставить читателя равнодушным: за последнее время стихов столь высокого чувственного накала практически не появлялось. Парадоксальность этой поэзии состоит в том, что при знакомстве с ней читатель обнаруживает эти стихи живущими в себе еще до прочтения в книге, но строки поэта помогают ему вспомнить эти главные вещи о музыке, жизни и о себе.

Читайте онлайн полную версию книги «Сестра Монгольфье» автора Екатерины Перченковой на сайте электронной библиотеки MyBook.ru. Скачивайте приложения для iOS или Android и читайте «Сестра Монгольфье» где угодно даже без интернета.

Подробная информация

Год издания: 2018

ISBN (EAN): 9785916270952

Дата поступления: 27 августа 2018

Объем: 88.8 тыс. знаков

Купить книгу

Отзывы на книгу «Сестра Монгольфье»

  1. egormirniy
    egormirniy
    Оценил книгу

    Продолжаем тему "женской лирики".

    и кивает с облаков спаситель
    потемневшей медной головой.
    кто бы видел, боже, кто бы видел —
    умер б и не понял, отчего.

    Следующий автор, Екатерина Перченкова, на мой взгляд, в современной поэзии занимает нишу между Полозковой и Седаковой. И, не смотря на то, что она "пользуется" поэтическими формами Веры, по метафизической наполненности она гораздо ближе к нашему современному классику - Ольге Александровне Седаковой. Её поэтика зачастую сродни женским заговорам и плачам.

    При всём при этом поэзия Перченковой не чурается неожиданных решений, смысловых и образных парадоксов.

    вот это снег. он падает. лови.
    иди за ним по улице пологой,
    где ни фонарика, ни колеи,
    ни дома, ни дороги.
    где прячутся вчерашние следы -
    и от ночного зимнего колодца
    несешь кувшин диковинной воды:
    перевернешь - не льется.

    Рецензия полностью здесь...

    Миры Перченковой очень веществены, природны и оттого тяготеют к первопричинам, первосутям всего.

    ходили беспокойные не те,
    носили воду в черном решете,
    крошили в воду тихую отраву.
    запей, не морщись, будешь молодцом,
    порвешь веревку, выйдешь на крыльцо,
    а дальше будет так: к земле - лицом
    и сердцем - к травам.

    В них чувствуется поиск выхода из обыденности.

    я нарисован в тетради
    в клеточку, черным и маленьким, со спины,
    со стороны, не смотри, бога ради,
    завтра получится лучше - он каждый день
    сочиняет нас заново.

    туда, где на кухнях пляшет и прячется синий газ,
    туда, где в любые будни по мокрым шоссе на исходе ночи
    бегают в белых кроссовках, с собаками, парами, поодиночке,
    торопятся на работу, не открывая глаз,
    курят, складывают зонты и кутаются в пальто
    бывшие ангелы.
    ныне – не знаю, кто.
    туда, где никто не дышит – затем, что не знает, как.
    Боже, сыграй один, я твой лучший зритель!
    дай мне последний звонок, подари мне знак, я хочу увидеть,

    как вечером со стороны реки в тяжелую стынь двора
    выходят зеркальщики, часовщики и кукольных дел мастера;
    выходят, встают, и смыкают круг, и движутся посолонь;
    как с их беспокойных горячих рук стекает живой огонь…
    и жить – покуда несут огни под окнами вдоль мостовых.
    никто не видит их – но они бессмертнее всех живых.

    Она не боится показаться красивой, и правильно, потому что красота у неё - натуральная

    никуда не надо, постой, остынь,
    что ж тебе не терпится - руку в реку?
    на земле прекрасно: весна, латынь,
    мокрые газоны, фонарь, аптека.

    потому-то здесь так спокойно быть,
    проплывать украдкой в зеленый полдень,
    где стоит студенческий хрупкий быт,
    нерушим и нежен, как дом господень.

    потому что и этот случайный дом
    отлетит с земли невесомым паром.
    потому что чудо всегда - потом,
    а сегодня дождь и четыре пары.

    теперь гляди, какой стеклянный март,
    окликнешь - все равно не отзовется:
    кто очарован, тот не виноват;
    а завтра солнце
    перетечет из мартовской слюды
    слежавшейся, нетронутой, нетленной,
    в сквозное одиночество воды,
    стоящей по колено.
    и руки врозь, и небо пополам,
    и завтра нехорошая погода -
    вода, вода, прильнувшая к стволам,
    и корни, утекающие в воду.
    под ними молодой придонный ил,
    над ними свет летает снежной солью,
    так осторожен, будто сделал больно.
    так равнодушен, будто разлюбил.
    как ни скажешь - ложь, как ни выдохнешь - неудобно,
    как проснешься - все будет по-прежнему пусто, но
    расцветет голубой колокольчик в стеклянных ребрах,
    смешной, смешной...

    Другая тема, которая преследует автора и хорошо удаётся ему, это человеческое сиротство, людская бесприютность

    Так доживаешь до пятой по счету осени – мятая майка, крошки печенья в кармане, и вдруг понимаешь - никто никогда не спросит:
    «Чьи у тебя глаза, неужели – мамины?».
    «У других все как надо, а ты получился чудом, и живешь как попало, и бродишь себе в потемках, говорю тебе – чудом, а если не так – откуда у тебя под ребром рыболовный крючок, детеныш?»
    перебирать неподвижную пыль, убивать тишину и скуку,
    сниться друг другу гуляющими под дождем.
    черная плоскодонка идет по лунному грунту.
    хьюстон, у нас проблема: мы никого не ждем.

    Но, главное, что автор ещё не забыл...

    чтобы заметить, как начинается непорядок, необязательно быть ученым.
    хьюстон, у нас проблема. третьи сутки подряд горизонт остается черным.
    каждый из нас носит в себе взлетную полосу и вокзал,
    мы пока еще не забыли,
    как это: когда поднимаешь к небу глаза - и глаза становятся голубыми,

    И что автор ещё чувствует...

    храни меня как можешь, боже мой.
    пусть я была вода - а стану камень...
    гляди, гляди, как я иду домой,
    к ветшающему берегу в тумане,
    в распахнутое поле серебра
    иду твоим смеющимся посыльным -
    домой, домой, в сырые руки трав,
    в босую нежность придорожной пыли.
    в раю стоят большие корабли
    и города, умолкшие под тенью,
    но я из очарованной земли
    несу тебе терновник и репейник.
    домой, домой, где дальше и теплей,
    где медлит сердце, вставшее по слову,
    где воды расступаются во мгле
    и небеса раскрыты - до седьмого;
    под солнечный полуденный ожог,
    с живых ветвей стекающий на плечи...
    ...всегда кто ранил - тот и бережет.
    и кто покинул - охраняет крепче.

    ... и способен художественно донести до читателя всю красоту трагичности нашего мира.

    отыщи в кармане холодный нож
    выговори родину через дрожь
    не печалься, умница, - горячо:
    ледяная звонница за плечом
    кандалакша хатанга колыма
    в глотку заколоченная зима
    кипяток и порох наперечет
    холодно не холодно горячо
    кто болел от холода тот потом
    ходит по реке жестяным плотом
    к берегу примерз онемел затих
    что горело выпито на троих
    за снегами прятался черный дом
    где на всех хватило воды со льдом
    где слепая дымная иордань
    приняла в объятья любую пьянь
    холодно не холодно горячо
    провалился в прорубь считай крещен
    онемел бы напрочь да вслух несет
    дым пошел наверх горячо и все
    я хожу по холоду у меня
    слово кочегара печать огня
    говорили зиму взахлеб навзрыд
    полюбили всякого кто горит
    каторжное дело зимой гореть
    как рука без варежки в январе
    будто наледь сколота с потолка
    трещинами ходит по дну зрачка
    в жаркую землю летом толкались посохи,
    звезды текли дорогами птичьих стай.
    долго ходил по болоту как посуху?
    а вот теперь - летай!
    жди на пустых полях голубых проталин,
    в небе всю зиму темно - не видать ни зги.
    знаешь, как сделать, чтобы твой дом летал?
    сожги.
    и вроде бы жили,
    разговаривали, дышали,
    от неба прятались под разноцветный зонт...
    а черный ящик на самом деле - оранжевый шарик,
    каждый вечер падающий за горизонт.
  2. peterkin
    peterkin
    Оценил книгу

    Как-то уже очень давно ношу эту книжку в рюкзаке, и до сих пор, представьте, не дочитал. Не потому, что она скучная или плохая, а совсем наоборот - очень уж хорошая.

    Больше, чем по стихотворению в день, читать не получается, а иногда и того хлеще - неделями можно не покидать одно и то же стихотворение. На каждой почти странице - какой-то свой эпос, и эти "маленькие" эпические песни складываются еще в одну огромную эпопею, которую я имею право сравнить с "Илиадой", раз у меня возникла такая ассоциация. Да, скорее "Илиада", чем "Война и мир", например. Толстого вполне можно читать с пропусками - только про войну, или только про мир, или только про какую-нибудь одну семью. У Толстого эпос держится на контрасте между образом жизни, мировоззрением и взглядами отдельных семей и людей и их историй. "Фундамент" романа Толстого, конечно, вся земля русская, но чтобы построить нечто основательное именно на таком фундаменте - нужно быть гением, сумасшедшим или ребенком. Тут уж пусть каждый судит Толстого, как ему больше нравится.

    В книге Кати Перченковой (как и в Гомеровских книгах) фундамента, можно сказать, нет. Или, если посмотреть иначе, фундамент - это странствие. Странствие вообще, в самом широком понимании, не из пункта к пункту, не за подвигами и славой, - а переживание, эмоция как странствие. Можно предположить, что все персонажи, населяющие Катины стихи, действительно живут где-то в городе Жуковском или в Москве, или еще где-то на этой земле. Можно этого не предполагать, и стихи не станут от этого ни хуже, ни беднее - и ни богаче, ни лучше. Потому, что все эти люди и звери абсолютно живы здесь, в книжке. У них есть судьба и история, к ним можно заходить каждый вечер и слушать пусть один и тот же, но каждый раз завораживающий рассказ. И это будет одним из самых сильных переживаний во всю жизнь, потому что "самые лучшие путешествия - воображаемые". Миру об этом сказано давно и мир не очень-то прислушался. А напрасно, ведь мечта о Париже куда полнее и интереснее, если прислушаться к этой мечте, чем сам Париж, хоть десять лет живи в нём. И мечта о городе Жуковском, возникающая в процессе чтения Катиных стихов, гораздо сильнее впечатляет, чем сам город Жуковский (я там был недолго и, наверное, ничего и никого не увидел, но всё же). Мечта о более-менее конкретных местах и людях из книжек перерастает в удачных случаях в нечто общечеловеческое, и этим обретает эпическую конкретность - остров сирен действительно существует, и в Рай и Ад нельзя не верить уже из-за того, что их описал Данте. И, поскольку я видел Жуковский и знаю, что Катя - оттуда, и там писала свои стихи (хоть объективно они не про Жуковский совершенно), то и Жуковский для меня теперь - совершенно конкретное мифологическое место. Там, действительно, существует всё. Вообще всё.
    И, конечно, дело не только в том, что тут есть какие-то истории и персонажи. Дело в высоком сочувствии к ним, в превращении, может быть, случайно услышанного беглого рассказа о каких-то неурядицах или забавных случаях - в музыку и искусство, в поэзию, перед которыми каждый, в конечном счете, одинок, сиротлив и расхристан. И Земля, действительно, "детский дом, имеющий форму шара, голубой и зеленый, с белыми шапками на полюсах..." (из ст. "Деткин дом") А за ним еще - вся Вселенная с рекой Хронос, Раем и Адом, любыми придуманными и реально существующими городами, реками и лесами. И там мы, если повезет, тоже будем одиноки настолько, насколько можно быть одиноким с музыкой, поэзией и в компании хороших людей. Куда без них, без хороших? И в книге часто кто-то кому-то говорит - "хороший", "хорошая", "мой хороший", или хочет кому-то это сказать, или хочет, чтобы ему тоже сказали - "хороший мой". И это не глупое сюсюканье и не женское благодушие (хотя может им быть и представляться в каждом конкретном случае) - на уровне книги в целом (той части, которую я прочитал, по крайней мере - а дальше, видимо, только углубится) проговаривание этих незатейливых слов становится бытийной необходимостью. Каждого человека в каждый случайный момент его жизни нужно брать и восхищаться: как здорово, что ты ставишь чайник! как прекрасно, что я иду по улице! - и здесь уже недалеко до того, что Восточные люди называют сатори. Мгновенное пробуждение. Не "я иду по улице", а "я - иду - по - улице", и вокруг - опять вся Вселенная. Именно здесь должен наступить момент этого самого сатори. И улица какая-то не такая уже делается - как будто у тебя ее отняли, а потом опять отдали - и ты ей радуешься, хоть и отнимал ее сам у себя.
    Или по другому: раньше ты думал - что улица это улица, потом подумал, что улица - всё-таки часть Мироздания, а "пробудившись" ты окончательно понимаешь, что улица - это улица. Только к первоначальной мысли это не имеет никакого уже отношения.
    И так далее. Может быть, почитаю еще - и продолжу, а пока что я просто рад, что с такой вот хорошей Катей знаком.

    А вы добудьте себе такую же книжку, вон она какая замечательная.