Цитаты из книг автора «Екатерина Кронгауз»

будет ни с чем мириться — это уже станет его особенностью, которая, между прочим, довольно дорого ему обойдется. Если ты скажешь, что больше не будешь ни с чем мириться, в десятимиллионном городе, в котором мы живем, твои возможности сократятся в десять раз. Здесь все опаздывают, все на нервах, все с особенностями.

Когда человек к чему-то стремится, мне это всегда очень симпатично. А когда человек оправдывается своею особенностью, хочется ему сказать, что никакой диагноз не защитит его от собственной жизни, он же в конечном итоге обижает не окружающих людей, а сам себя.

В какой-то момент на наших глазах произошел перелом и стали говорить: «Беги от него, алкоголика не переделаешь, думай о себе, один раз замахнулся — уходи, не работает — бросай его, почему ты должна его содержать или ты должен ее содержать, все должны отвечать за себя». Теперь новая ситуация — нельзя бросить человека, потому что у него депрессивная фаза, или, наоборот, маниакальная фаза, или еще какое-нибудь расстройство. Теперь мы сидим и смотрим на все того же алкоголика, но новыми глазами. А он старается — ходит к доктору. И вот вопрос — что это меняет, если он старается, но все по-прежнему? Как я должна теперь смотреть на тебя оттого, что ты стараешься? А: Если ты не справляешься со своими проблемами, то вообще никто не обязан с тобой жить, тебя любить и так далее. Тот факт, что ты пытаешься с ними справляться, обычно отдаляет момент, когда люди посылают тебя подальше. Еще раз повторю — я думаю, что у каждого есть какая-то особенность. Она может входить в Международную классификацию болезней, а может и не входить

если кто-то говорит, что не будет идти навстречу окружающим, его считают плохим человеком. Я уверен, что у большинства людей есть свои особенности, с которыми им трудно жить и мириться. Но нужно стараться их как-то нивелировать, всегда делать на шаг больше, чем хочется.

если отменить идею реальности психиатрических диагнозов, мы не сможем оказывать помощь людям, которым она нужна, или вмешиваться, когда люди становятся социально опасными. А если полностью превратить идею психиатрических диагнозов в социальный конструкт, мы рискуем тяжелую болезнь превратить в пшик.

Если у человека есть некоторая особенность, не важно, психиатрическая или не психиатрическая, то можно относиться к ней по-разному. Либо считать эту особенность органической частью этого человека, и тогда единственный способ с ней жить — уметь ее принимать и учиться с ней работать. Либо рассматривать эту особенность как что-то, с чем нужно бороться и справляться. С одной стороны — полное принятие, а с другой — «ползи, ползи, ножки вырастут».

Но с другой — нельзя оправдывать насилие тем, что с человеком произошло ужасное в детстве. Насилие действительно самовоспроизводится, но это же не вирус, который все подхватывают и передают дальше. Именно поэтому рассказ Робсона и Сейфчака — невероятный подвиг

Очевидно, что искусство работает тем лучше, чем оно талантливее. А роль искусства состоит, в частности, в том, чтобы научить нас понимать эмоции, потому что рациональный разговор вроде того, что мы с тобой ведем, по определению не подходит для того, чтобы научить кого-то эмпатии.

Если мы сами не готовы выйти и публично рассказать историю своей травмы, мы не можем понять мотивацию человека, который так сделал. Этому надо учиться. Как и тому, чтобы чувствовать боль другого человека, даже если ты не понимаешь, почему ему больно. Если помнишь, в #MeToo были истории, в чудовищности которых невозможно усомниться, а были и такие, в которых насилие казалось совсем неочевидным. Если тебе в каком-то месте не больно, это совсем не значит, что будет не больно и другим.

Это душераздирающая, мучительная трансформация, человеческой психике совершенно не свойственная. Нам свойственна адаптивность, мы придумываем оправдания тому, что произошло, называем любовью то, что никогда ею не было.