– А? – не понял как будто попутчик, вынырнув из своих мыслей. Точно, задумался – встрепенулся, как бывает, встрепенется и человек, внезапно осознавший, что он только что проехал нужную остановку.

– Ну, ходок, – Женька чуть улыбнулся, словно извиняясь за глупый вопрос. – Аномальщик.

– Чего-о-о? – Грег уставился на Женю так, как, вероятно, должен был лет сто назад какой-нибудь благородный князь смотреть на поднесенную ему замызганную кружку в местном трактире. – Еще чего не хватало! Журналист я.

Женька еще раз цепко оглядел Грега и подумал – может, и журналист. Только с таким лицом, будто не природные виды снимал и блаженных умников интервьюировал, а смотался в какой-нибудь Ирак и теперь все увиденное старательно осмысляет.

Грег понял этот взгляд по-своему и добавил с неожиданной грустью:

– Да я и не пешком. Доехал-то я на машине. А вот обратно…

– А что случилось? Ну, с машиной?

– Сгорела.

– Это как?

– Проводку коротнуло, – Грегори тяжело вздохнул, не скрывая досады. – Жалко, черт побери! Этот «Бронко» меня еще с питерских дорог исправно возил. Примерно ровесник твоему японцу был, кстати.

И после этого неожиданного откровения беседа пошла куда как более гладко.

Вроде бы неразговорчивый Грег, иногда скупо жестикулируя незажженной сигаретой (он снова ее машинально вытащил из пачки, тут же спохватился, прикуривать не стал, но и не убрал, так и держа в пальцах), описывал злоключения проводки старого автомобиля и его скорую кончину.

Грег оказался хорошим рассказчиком – не слишком эмоциональным, но умеющим метко ввернуть какую-нибудь этакую фразочку – видимо, и правда журналистское умение в запасе у парня имелось.

Женька как въяве представил себе всю картину происшествия – ветхая изоляция проводов под капотом, случайная искра, встречающаяся с парами бензина, густо поднимающимися по жаре от работающего двигателя – а может, стоило бы повнимательнее следить за тем, как чувствуют себя прокладки бензонасоса, но все горазды задним умом крепчать и изрекать мудрости, ведь так?

Следом оставалось вообразить и слабый едкий запах подплавленной проводки, все нарастающий, внезапно сменяющийся густым зловонным дымом, горячим и удушливым, заполняющим салон «Бронко», рыжие коварные языки пламени из-под темно-синего лакового капота и то, как лихорадочно-быстро, очевидно рискуя жизнью Грег выволакивал из машины вещи – «там не только документы, а и вообще все мои пожитки, камера, обору… э-э-э, всякое прочее добро, ну ты понял. Да вот веришь, еле успел же» – добавил Грег.

То, как попутчик стоял с бесполезным пустым огнетушителем в руках уже в стороне, на почтительном расстоянии, слушая предсмертный долгий, печальный вой закоротившего клаксона и глядя на пробивающийся через дым и языки огня вспыхнувший свет фар, точно автомобиль заходился в прощальной агонии, Женька отлично представил тоже. Вот почему и сажа на шее и виске, оказывается.

– Дерьмо порошковое оказался огнетушитель – как горстью песка кинул, а. Огонь пыхнул – я еле ноги унес, – подтверждая догадку, сообщил Грег. Потом вздохнул и покачал головой – и Женька лишь сочувственно хмыкнул.

– Любил я этот кусок металлолома, прикинь, – завершил с едкой самоиронией Грегори. – Не денег жалко, и не того, что застрял здесь. А саму тачку. Два американца в чужих краях – и оба ни на черт собачий никому не сдались по отдельности, а вместе вроде как что-то полезное из себя представляли даже. Это я так шутить любил – а сейчас и шутку любимую вместе с машиной про… потерял, в общем.

– Да понятно, – сочувственно кивнул Женька. Он и в самом деле понимал – свою, на самом деле свою машину сколько угодно можно обзывать последними словами, иронизировать над ржавеющим железом и делать вид, что ничего, кроме расстройства, этот «хлам на колесах» тебе не приносит – но автомобилистская привычка в чем-то даже хуже влюбленности. Можно привязаться к «ржавому ведру» как к живому существу, можно. Козлов подумал, что наверняка сам бы даже разрыдался со злости и досады, окажись он на месте Грега – и черт его знает, как тот умудрялся сейчас говорить о происшествии настолько спокойно. Наверное, уже успел пропсиховаться как следует, заключил Женя.

Потом на какое-то время разговор увял – сперва Женька ненадолго остановил машину, предложил попутчику не мучиться уже и выйти, размять ноги и покурить, а сам отправился «проветриться». А потом, когда снова двинулись дальше, Грег, прислонившись головой к дверной стойке, попросту задремал.

Женька пожал плечами и потянулся к ручке настройки радио.

Над дорогой повисло светлое кружево утренних лучей. Серым шелком висящую в небе все утро дождевую хмарь окончательно развеяло, и, хотя в поле все еще было откровенно грязно и сыро, трассу наверняка уже просушило.

Женя задумчиво покрутил настройку еще – отчего-то захотелось найти вчерашнюю волну – ту, что рекламировала кафе с названием «Лесной Путь» (это во второй рекламе пояснил диктор, но на каком языке оно, Женя так и не выяснил). На волну Козлов наткнулся еще раз – и уже во время привала.

Поразмыслив, Женя вчера, уже после успешно найденной Александровой Утайки и за нею же метеостанции решил так – если погода позволит, он все-таки вечер побродит по здешним тропинкам, поглазеет на окрестности, а то и заночует «дикарем». Торопиться не хотелось – раз уж занесло в эти места, стоит полюбоваться вдосталь. К тому же в голове настойчиво ворочалось – «горы не любят спешки». Ну не любят, так не любят. Предостережения «Яги» о скорой грозе казались глупостью – вечер выдался тихий, ясный. Воздух, напоенный цветущей таволгой и донниковым медовым духом, казался волшебным питьем – зачерпни кружкой и пей, как чай из походного котелка.

И Женя не стал спешить – многократный опыт поездок говорил ему, что идиотом он будет, если упустит такой вечер да в таком месте. Даже истории о встречах то ли с аномалиями, то ли с медведями его не слишком страшили. Медведей бояться – по лесам не гулять, посмеивался он по давней привычке, и все.

Горные вершины в венцах лучей, выбивающихся из-за облаков, влажная моховая зелень лесных низин, сладко-водянистая малина в горсти, ледяная вода ручьев, густое золото летнего предзакатья, раскатившееся по таганайским склонам – это все вползало в женино существо, заполняя его и не оставляя места для суеты.

Погода испортилась только в середине ночи – внезапно потянуло холодным сильным ветром, закружило, завыло в вершинах деревьев – и небо, еще пару минут мигавшее низко склонившимися крупными летними звездами, заволокло непроницаемой, клочковато-мохнатой, как у медведя, шкурой будущей грозы.

Упали первые крупные капли, костерок едва не разметало порывом ветра – и Женя, не слишком-то расстроившись, загасил огонь, перебрался в машину с недожеванным бутербродом в руке и пятой, что ли, по счету кружкой чая на смородиновом листе – не удержался, надергал, пока ходил по окрестностям.

И там уже, под надежной железной крышей, развалившись на разложенном сиденье, когда капли дождя из крупных водяных виноградин превратились в сплошной поток, Женя снова попробовал покрутить радио – и снова наткнулся на безымянную волну.

Впрочем, нет, не безымянную. В том-то и дело, что нет. Волна как-то заковыристо называлась – Женька так и не смог вспомнить, как. Ни сразу, как поймал, ни сутки спустя.

Самое что интересное, он никогда раньше не натыкался на нее за все те разы, что колесил по Уралу – что в этот раз, что до того.

Больше того, уже после, прикинув в голове всякое разное, Женя сообразил, что и поймать-то ее он, строго говоря, не должен был – горы вокруг, какие тебе местечковые радиопередачи в такой глуши, да еще среди непогоды!

Молнии плясали в меху исполинской грозы, бредущей через Таганай, ветер гнул сосны к земле, а из приемника лилось чистое, мелодичное пение: девичий голос и какой-то струнный инструмент, флейта, варган и, кажется, бубен на заднем фоне.

– Аэли-нели-нелии-илилии,

мат лэргу нэм кугре́шпам;

кургу кунэма

кургу торэяя

кургу сэрэя³,

аэли-ли-ли-иии… – тянула едва ли не как колыбельную девушка.

Женя попал на самый конец песни. После нее снова была какая-то местная безыскусная реклама, потом – немного новостей, в том числе и спортивных. Женя с удовольствием послушал описание прошедшего днем товарищеского матча по волейболу между командами «Кетск-Побережный» и «Кетская удаль». Что за команды, Женя понятия не имел, разве что обозначение города – Кетск – показалось смутно знакомым. Но именно что смутно – Козлов так и не смог вспомнить, городок это на реке Кеть или вовсе какое-то сельцо? Реку-то он знал, сибирская река… далековато, конечно, от Урала, но кто их знает, может, приезжали по какому спортивному делу?

Женька задумался о давно оставленных краях, о Сибири – и том, что давно не был в местах своего детства. Да что там – детства! Он и половину Сибири не проехал же, хотя казалось бы, с его-то любовью к поездкам и путешествиям… а все куда-то тянуло подальше – то на юг, в степи, то на север, к Балтике… Сделалось чуть совестно даже. Ну ладно, не «чуть». Как следует совестно, да.

Новости закончились, а точнее, волна зашипела помехами. Чертыхнувшись, Женя снова принялся ловить плывущий сигнал. В небе грохотало. Через шелест и шум ветра, шелест и шум помех голос вернулся в динамики. Снова непонятная речь – бойкая, явно принадлежащая профессиональному чтецу: будто аудиоспектакль поймал.

– Утоло илан илэл гиркукталча̄л нэлкэниду⁴, ну я и говорю же, по весне ходили трое промышлять, ага, слушай дальше…

Мешая инородческий говорок – Козлов вспомнил, как экскурсовод в музее, еще в школьные годы, как-то обозначал многочисленные сибирские местные языки именно таким выражением – «инородческие» – и обычную русскую речь, рассказчик поведал историю про медведя с тремя сердцами. Это была – совершенно точно – художественно оформленная охотничья байка. Женька не сразу сообразил, что голоса в этом аудиоспектакле было два – один рассказывал по-инородчески, второй как раз переводил или ловко переиначивал сказанное первым – так и казалось, что это двое беседуют, а на самом деле рассказывают одну и ту же историю, просто на двух языках.

После снова была музыкальная пауза – а потом, под то и дело пропадающий шепот радиоволны – Женя начал задремывать. Последним до него донеслось вот что:

– Бука, нуӈан дёндерӣн, дёндерӣн. Эмэдян, этэ̄н-ӈу. И тыка̄-дэ̄ эчин эмэрэ. Может, до̄лды̄дятын эр историява. Тэгэ̄лби бакадяп мут мутӈӣ. Мут бутуннул со̄мат эе̄тчэрэв тэгэ̄лбэ бакада̄, ичэдэ̄, турэттэ̄. Эмэктын эртыкӣ. Утэлин биитын. Эмэктэрӣтын. Ичэдятын, он би эдӯ бидерэм⁵.

Тут никто и не собирался ничего переводить, но в полусне Женя отчетливо понимал – говорящий эти слова – точнее, говорящая, это была женщина – ищет своих родных, уехавших куда-то очень далеко. Просто объявление на радио для тех, кто может услышать, почему нет?

Поутру, когда Козлов проснулся, небо было серым, лужи в колеи налило такие, что в пору было спускать лодку, а радио молчало – Женя в упор не помнил, как его выключил. Зато ветер утих – точно его и не было, только наломанные сучья попадались по дороге. В воздухе висела влага: день обещал быть душным и жарким, особенно если солнце выглянет.

А в середине дня, когда в небе появились лазурно-яркие прорехи среди серого покрывала хмари, ему попался Грег.

Волна нашлась не вот что сразу – но Козлов ее безошибочно узнал. Расплылся в улыбке, точно весточку от доброго друга получил, оглянулся на дремлющего Ричмонда – спрашивать, не против ли тот, смысла очевидно не было. И оставил – пусть болтает, раз уж журналист-американец не ахти какой душой компании оказался. Подборка музыки на этой волне была отличная – а что новости через раз непонятные – так и ну их. Даже забавно, все развлечение – пытаться угадать по отдельным узнаваемым словам, что имелось в виду в итоге.

Музыка текла из приемника, чужая, густо перемешанная с русской речь – тоже.

Как ручей по камешкам, то звонко, то глухо; переливчатые тональности, плавная напевность в сочетании с отрывистыми резкими окончаниями фраз – Женя не сразу сообразил, что и инородческих говоров примешивалось в трансляциях неведомой этой волны даже больше двух. То ли три, то ли вовсе четыре разных.

– Метеостанция Кетск-Ключевская передает предупреждение – резкое изменение погоды в течение ближайших шести часов, усиления ветра до двадцати трех метров в секунду, ливневый дождь с грозой. Возвращайтесь с промыслов, надежно припрячьте обласки, не то унесет, непременно унесет! Берегите себя, Кеть-река шутить не станет…

Дальше речь сделалась неразборчивой, передача густо пошла помехами, приемник плевался обрывками слов и шумом – точно радиостанцию уже накрыло ураганом. Женька озадаченно покрутил ручку настройки – но тщетно. Только белый шум или шипение помех – нигде рядом в соседних диапазонах волна не обнаруживалась. Еще подумалось – вчера же гроза была, какой «в течение шести часов» еще?

– Что за ерунда. Ураган еще какой-то, Кеть… Кеть где, а мы где, – пробормотал Женя, упрямо продолжая искать волну. Глянул через плечо мельком – и осекся.

Наткнулся на цепкий, как у затаившейся кошки, взгляд из-под едва приподнятых век – задремавший попутчик, оказывается, уже проснулся. Взгляд этот Жене очень не понравился – хотя прикован он был не к нему самому, а почему-то именно к приемнику.

– Какая еще Кеть? – лениво, вразрез с этим ядовитым хищным взглядом, поинтересовался Грегори. – Далековато для сибирской местечковой волны, не находишь?

Женя только с удивлением пожал плечами:

– А может, не такая она и местечковая? Ретранслятор воткнули какой, например.

И про себя отметил – а ведь странно, почему я сам про это не подумал, про странное это несоответствие содержания волны – и того, что поймалась она не где-нибудь, а именно среди уральских гор, да еще и в дрянную погоду? Но мысль была короткая и мимолетная – мало ли, действительно, может, договор с кем заключили и транслируются теперь не на полторы области, а…

Грегори что-то неразборчиво проворчал себе под нос – с отчетливым недоверием. Кажется, его что-то здорово насторожило – но вот только что?

– Волна как волна, – хохотнул Женя, не впечатлившись сумрачной подозрительностью журналиста. – Чего вскинулся, будто мы тут бандитские переговоры какие поймали? Музыка, реклама, немного развлекательного бубнежа – все как везде. Ну говорок инородческий – так и что? Тюркских только одних языков по всей стране пруд пруди – мало ли, что я даже татарского не знаю, например?

– Да так. Наверное, спать больше надо, – отмахнулся Грег. Но не удержался, все-таки уточнил: – Только вот – Кеть? Серьезно, что ли? Где мы сейчас – и где эта ваша… Кеть.

– Да чего ты прицепился, – Козлов недоуменно хмыкнул. – Может, это вообще развлекается так народ – сделали всю станцию в стиле «Народной Сибирской Волны», а про Кеть чисто для прикола добавляют каждый раз – может, у них диджей главный оттуда, вот и пересыпает для антуража новостями с малой родины, ну!

Грег только махнул рукой – и уставился в окно. Вдоль ухабистой дороги тянулись леса – кряжистые сосны, березы с бело-черной корой и поникающими тонкими ветвями; густой подлесок из переплетенных калиновых, шиповниковых и черемуховых кустов, заросли истошно цветущих полевых трав, лиловые султаны колокольчиков и белые шапки мелких ромашек в россыпях клевера да неопознаваемых, желтых и блекло-зеленоватых цветов по обочинам.

– Странно все равно, – проронил он, словно в пустоту.

Женя снова хмыкнул – довольно невежливым образом, надо сказать.

– Ты что же, настолько суеверный малый, а?

Грег глянул на него искоса – с таким лицом, что лучше бы попросту продемонстрировал оттопыренный средний палец или незатейливо послал по всем известному адресу. Но он промолчал – сперва уставился в окно, через пару минут повозился, вытягивая из кармана записную книжку, что-то черкнул в ней огрызком карандаша… Потом попросил:

– Слушай, поищи еще эту… «Кетскую волну». Интересная все же штука.

Женя хмыкнул, но все же с вполне отчетливо зреющим в душе любопытством покрутил настройку – но не преуспел. Повторил, вернув снова ползунок на ту частоту, с которой волна пропала совсем недавно. Даже притормозил у обочины, вдумчиво поворачивая ручку настройки и вслушиваясь в эфир. Но нет, глухо. Поймал вместо этого обычное «Дорожное радио» – и больше ничего.

С одинаковым недоумением Козлов и его попутчик переглянулись – но продолжать тему не стали. И все-таки Жене подумалось – может, стоит еще порасспрашивать попутчика? На тему чего хоть он здесь журналистствует? Не то что бы Женька проникся недоверием к американцу – скорее, наоборот, поддался любопытству и отчасти даже желанию помочь. Может, все-таки что-то интересное да подкинет ему, если парня работа занесла в такие дебри?

Грег не стал увиливать от вопросов про предполагаемый репортаж – и даже вполне искренне ответил, что действительно, на Урале оказался вполне себе по рабочему вопросу, но занимается не только и не столько блаженными эзотериками, как подумал было Женька. И даже не до сих пор терзающей самые разные умы загадкой озерского Комбината – туда-то как раз без сопровождения ученых и федеральной службы контроля аномалий не было смысла лезть вообще: в лучшем случае не пропустят. Ходоки же его не интересовали вовсе, как оказалось.

– Да про этих ваших Таинственных Отважных Ходоков, – он так и произнес это, особенно выделяя голосом все три слова. – Только ленивый не писал, дались они всем! А я больше просто людьми интересуюсь, вот прикинь. Как живут, чему новому учатся. Как относятся и к ученым, и к тем самым твоим… ходокам. Пополам журналистика с антропологией, если хочешь, – Грег пожал плечами, явно не видя смысла скрывать суть своей работы. – После Разрыва, когда целые этносы пропали, как и несуществовавшие вовсе, и землю там и сям перепахало всплесками аномалий, неладно не только из-за них стало ведь.

– То есть? – Женя заинтересованно взглянул на Ричмонда. Тот задумчиво подпер рукой затянутый короткой щетиной подбородок и уставился на дорогу. В темно-серых глазах стояла задумчивость, которую невозможно сыграть нарочно – а значит, Грег на самом деле говорил о вещах, о которых думал много и давно. С ответом американец не торопился, словно подбирал слова. Козлов не стал его торопить – и на пару минут повисла тишина. Потом Грег наконец произнес:

– Видишь какое дело, люди замкнулись сами в себе. Именно люди – раз уж все наши недавние соседи, вроде здешних дивьих, сибирских квели, наших утэвво