“Болота” глава 3

– Ну и что же было дальше? – спросил незнакомец. Его голос звучал спокойно, почти обволакивающе, и звенел в унисон с той звенящей пустотой, что окружала их – как струна в тишине.

– Ага. И жили все дружно и счастливо, – усмехнулся Сернан. В его голосе сарказм звенел звонче стали. Серн на мгновение прикрыл глаза. Образ лимба рассыпался, словно пепел, и на его месте возникло нечто более вязкое, тяжёлое.

Прошлое не возвращается – оно хватает за горло и тащит вниз. Не сразу, нет. Сначала – голос. Потом – запах. Потом – боль. Он не заметил, как начал вспоминать.

Сначала был звук: скрип осей, глухой рокот тягачей. Потом – движение: не вперёд, а вниз. А затем – чувство, как будто кто-то сжал его изнутри: не грусть, не страх, а… безысходность, к которой привыкаешь. Как к холоду в кости.

***

Меня и десятки других везли в тесных, душных вагонетках, прицепленных к старым паровым тягачам. Дорога была почти стёрта – заросшая травой, изломанная, усыпанная щебнем. Колёса грохотали, как кости в мешке.

Кто-то молчал. Кто-то кашлял в кулак. Один старик справа от меня всё время тёр палец о палец – молитва без слов. Спереди сидел парень, весь в ожогах, – стонал во сне, и его каждый раз тихо укачивала женщина в сером платке. Она не была ему матерью. Просто кто-то должен был это сделать.

Я же сжался в угол, как щенок. Горло першило от сухости, но даже когда мне поднесли флягу – я не мог пить. Клеймо под бинтами жгло, словно вживлённая угольная печать. Яны рядом не было. Дома – не было. Только запах пара, кожа, слипшаяся от лихорадки, и тихий гул, как от работающего двигателя внутри черепа.

Иногда я засыпал. Там, в снах, были стены моего дома. Смех. Солнце. Иногда – лицо Яны. Но каждый раз, просыпаясь, я понимал: и в снах мне больше не было места.

Я изо всех сил старался не думать о Яне. Не представлять её лицо. Не воображать, как она одна, с ребёнком. Но страх за неё сжирал изнутри сильнее боли, сильнее жара клейма.

«Что с ней? С малышом?..»

Когда колёса вагонеток встали окончательно, началась настоящая дорога – по трясинам. Здоровых гнали пешком. Меня, с обожжёнными руками и мутной головой, закинули в телегу, запряжённую замученной лошадью. Она спотыкалась, фырчала на мошкару и несколько раз вставала – просто не желая идти вглубь. И каждый раз надзиратели шипели:– Гони! Не жалко. Новую найдём. Было ощущение, что они боятся не опоздать – а остаться на болотах хотя бы ещё на минуту.

Мошки липли к открытым ранам, и кто-то на заднем плане бормотал:– Кровь зовёт. Болото слышит, если ты истекаешь.

Ночами всё было хуже. Люди – и заключённые, и охрана – просыпались от криков. От собственных снов. От шепота, которого вроде бы не было. По этому местные болота считались проклятыми – и не без оснований.

Старые легенды всплывали в памяти всех: о ведьмах-каргах с гнилыми руками, о мертвецах, вылезающих из воды.

Я, как человек городской, привык не верить в сказки. Но глупо было бы и отрицать – чудища существуют. Просто в городах их выжигает инквизиция, как плесень на хлебе. А здесь – их корни.

Я бы так и добрался в полусне, вцепившись в свои мысли, но некоторые знакомства находят тебя сами.

Люпин оказался рядом не случайно. Худой, длинноносый, с глазами, будто вечно испуганными, он провалился по пояс в жидкую трясину, когда пытался пересечь прогнивший мостик.

Люпин оказался поваром, интересовался историей, а сюда угодил за ересь и наркотики. Удивительно, но в чём-то мы были похожи. Оба – не отсюда. Оба – потерянные. Оба – не готовые исчезнуть молча.

Потом мы часто оказывались рядом. Спина к спине – отбивались от комаров и шутили, чтобы не свихнуться.

Что до руин? Их мы увидели почти сразу. Болото было усеяно строениями: арки, колонны, обломки куполов, поросшие мхом. Всё это выглядело не как развалины – как след от чего-то незавершённого.

Материал был странный – глубокий, почти чернильный, будто вырезан из чёрного сланца.

«Что они здесь делают?.. Что ещё скрывают эти болота?..» – сердце сжималось при виде зловещих статуй, будто наблюдающих за нами с высоты. Каменные глаза не моргали.

Мы устроились на ночлег у кострища. Плащ не спасал от сырости, в лицо били редкие капли тумана. Над головой плыли тени, будто деревья переговаривались. Люпин лежал рядом, свернувшись, дрожал. Вдруг он резко сел, напряжённо вглядываясь в темноту.

– Серн… – прошептал он.

– Что? – я не сразу понял, спал он или бодрствовал.

– Ты… ты слышал?

Он вытянул руку, будто хотел коснуться воздуха.

– Там… кто-то кричал. Женщина. Или ребёнок. Я точно слышал.

Я сел, всматриваясь в вязкую темень.

– Тебе показалось. Опять эти звуки…

– Нет. Нет. Это было… как будто из самого болота.

Он замолчал на мгновение. Я не выдержал тишины:

– Хватит, Люпин. Ты не спишь. Устал. У тебя всё в голове путается.

– Пусть путается! Но я не глухой, Серн! Кто-то звал. Если мы ничего не сделаем – завтра не досчитаемся кого-то из нас. Ты думаешь, я спятил?

Я вздохнул, устало прикрыл глаза. Мне не хотелось спорить. Но и верить – тоже. Болото полнилось легендами, и не все они были выдумкой. Люпин же продолжал:

– Может, крик был не настоящий. А может – последний, кто сумел. Они там… и если мы ничего не сделаем…

– Если поднимешь шум – поднимут тебя. И больше ты ничего не услышишь, понял?

Он сжался, отвернулся, но не лёг. Так мы и сидели, слушая, как шепчет трясина.

Солнце не пробивалось сквозь листву, лёгкий туман окутывал всё плотным, вязким молоком. Надзиратели стали нервными и резкими, как всполошённые шершни. Всех подняли на ноги раньше обычного и погнали вперёд – быстрее, жёстче. Чувствовалось: что-то случилось.

Когда мы шли утром, я заметил, как кучер и один из надзирателей перешёптывались. Их голоса были приглушены, но в этой тишине слышалось многое.

– Видел, что там было? – буркнул кучер, подёргивая вожжи. – Ни звука, ни следа. Только грязь перемешана, как после гусеницы.

– Ты про то место, где Люрка спал? – отозвался надзиратель, не поднимая головы.– Ага. Только вот Люрки нет. И второго тоже нет.

– Болото взяло. Или что-то из него. Тут вся земля как живая. Под нами шевелится.

– Слушай, не люблю я всё это. Местные ещё говорили – будто ночью что-то ходит, где свет не берёт. Слухи, да. Но… люди не просыпаются просто так с белыми волосами, понял?

Надзиратель плюнул в сторону.

– Хватит заливать, Курам. Не хватало ещё, чтобы ты от паники телегу засрал. И другие подхватили. А нас и так по головам пересчитывают.

– Ага. Пока есть, что пересчитывать, – мрачно буркнул кучер.

– Говори по делу. Что делать?

Кучер помолчал, вглядываясь в серую кромку леса.

– Доберёмся до лагеря – и пусть их черт разберёт. Это болото никому не надо, кроме тех, кто уже потерян.

Это оказался наш последний привал. После него путь пошёл тише, но гнетущей тишиной. Люпин становился всё беспокойнее, и я начал за него переживать.

– Серн, – позвал он меня чуть позже, когда колонна замедлилась.

– М?

– Я же говорил.

– И?.. – вздохнул я. – Мы бы всё равно ничего не сделали.

Хотел сказать это спокойно, но сам чувствовал: говорю впустую. Мысль о доме обжигала сильнее солнца.

– С чего бы вдруг?! – вскипел он. – А вдруг смогли бы? Мы даже не попробовали!

– Может, ты и прав, – медленно кивнул я. Его слова выдернули меня из тумана мыслей. – В любом случае… я рад за тебя.

– За что?

– Башка на месте. Я уж начал думать, что тебя окончательно унесло, – усмехнулся я.

– Иди к чёрту, – буркнул он и отвернулся.

Я не знал, зачем мне сдался этот наркоман. Но чувствовал: мне нужны союзники, а ему – опора. Он не был подонком. Не был настоящим еретиком. В нём была честность. Простота. И именно это я всегда больше всего ценил в людях.

К вечеру караван наконец добрался до лагеря.

С первого взгляда он походил на обычное село, окружённое зубчатыми стенами из потемневших от влаги брёвен. Но внутри чувствовалась иная атмосфера: строгая, упорядоченная – здесь собрались не просто охранники, а специалисты, обустроившие на окраине трясин островок цивилизации.

Врата раскрывались медленно, с приглушённым скрипом, но даже этот звук казался мне чем-то родным – как глоток свежего воздуха. Мы, измученные, промокшие, голодные, испытали облегчение. Казалось, болота проглотят нас, но мы добрались. Мы выстояли. И это давало надежду.

О комфорте, конечно, речи не шло. Нас ведь не на курорт прислали, верно?

Заселили в тесные, душные казармы – почти как те же вагонетки, только с нарами и зарешеченными окнами. Обещали позже объяснить, какие у нас будут задачи.

– Кто завтра будет плохо работать – тот будет плохо кушать, – заявил надзиратель, хлопнув тяжёлой решётчатой дверью.

Формально в Империи заключённый не считался рабом. Он должен был отработать свою вину: день за днём, «на благо общества». Кого-то – на подсобные работы. А таких, как я, помеченных клеймом, – в зоны, куда обычного человека не пошлёшь даже за золотом.

Как только закричали петухи, нас подняли. На рассвете – ещё холодном и липком – нас повели к карьеру.

Утро в лагере наступало не сразу, а словно выдавливалось сквозь дым, крики и тяжесть железа. В небе ещё держалась серая, непроглядная мгла, но гудки подъёмных машин уже рвали воздух. Где-то вдалеке хлопала плеть, ближе – стучали молотки, гудели трубы, фыркали паровые прессы. Ритм лагеря был не равномерным – он спотыкался, надрывался, кашлял, как старая машина, но не прекращался ни на миг.

Запахи здесь были отдельной наукой. Пахло перегретым маслом, дымом от угля, копотью и испарениями. Едкая вонь металла вперемешку с варёной похлёбкой цеплялась к одежде так же, как болотная грязь к сапогам. Даже хлеб здесь отдавал горечью мазута, будто был наполовину испечён в кузне.

Заключённые бредут на перекличку, сонные, не протрезвевшие после ночи. В умывальнике, приклёпанном к стене казармы, вода течёт ржавая, с запахом гнили. Где-то под навесом бурлит затхлая каша, и старший по кухне орёт на новенького, перепутавшего ячмень с гнилым рисом.

А над всем этим – тревожное спокойствие. Угрюмая тишина между окриками, будто лагерь сам замер, прислушиваясь, не ползёт ли из болот нечто, способное нарушить его железный ритм.

Работы было море. Меня поставили долбить породу, таскать камни – всё ради какого-то подземного города. Не знаю, на чём они основывались, но видимо, что-то знали. Под лагерем, якобы, было древнее место – и копали мы не просто землю, а слои прошлого.

Я числился еретиком только по бумаге, но надзиратели меня стороной не обходили – и не доверяли. А заключённые – побаивались. Им достаточно было клейма. Значит – если меня заклеймили, значит, было за что… или будет.

Однажды, в перерыве, когда я копал очередной тоннель у карьера, ко мне подсел старик. Щуплый, живой, с быстрыми глазами. Не рассказывал, за что попал, и выглядел скорее как старый вор, чем как преступник. Но умом не обделён. Разговор завязался быстро – о жизни, семье, еде…

Я рассказал ему, как по дороге в болоте кто-то пропал.

Старик хмыкнул:

– А-а… Так это болотная Мясница, – сказал он с видом человека, упоминающего соседку с рынка. – Не удивлён, что вас поторапливали. Ты, надеюсь, сам её не видел?

– Нет.

– Тогда слушай.

Он поудобнее уселся на куче камней, и заговорил, понижая голос:

– Здоровенная, худая, как береза, карга. Вечно шепчет всякие мерзости. У неё вместо глаз – два гниющих углубления, кишащих мухами. Рот до ушей, волосы спутанные, как воронье гнездо: в них черепа птиц, клочья меха, ржавые гвозди. А руки…

Он замолчал, будто вспоминая что-то неприятное.

– Милая, однако, эта ваша карга, – хмыкнул я, борясь с подступающей тошнотой. – И как давно вы знакомы?

– С тех пор, как она пыталась схватить Бориса. Только мы тогда были шустрее. Хоть и страшная, а неуклюжая. Но я тебе скажу: не услышал, как она подошла. Будто все звуки исчезли. Ни хруста, ни шороха, ни птички – только её шепот…

Он замолчал, посмотрел в темноту, и добавил почти шепотом:

– Говорят, зовут её Алисой. Когда-то – девочка. Потерялась. А теперь…

– …Чудовище? – подсказал я.

– В точку, – кивнул он, медленно, как бы признавая: теперь и ты – тоже в курсе.

Так и проходили недели: подъём, работа, вечерняя игра в шашки или кости – иногда с рюмкой самодельной дряни – и сон. Всё одно и то же, но в этом был ритм. Ритм – это почти как порядок. Почти как жизнь.

Я раньше никогда не пил. Противился из принципа. Но грибная настойка, мутная и вонючая, обладала одним неоспоримым достоинством – после пары глотков засыпал спокойным сном. А в месте, где кошмары были привычнее молитвы, это подкупало.

Такие настойки считались здесь настоящей валютой. Их пили, чтобы глушить кошмары, обеззараживать воду, просто унять дрожь. Вкус – как если бы прокисший спирт сцепился с гарью и грязью. Зато помогало.

Напиток ходил вместо денег. Значит, был хорош.

Что до старых знакомых…Старик, с которым я разговорился у карьера, оказался надёжным проводником в тюремную «культуру». Он объяснил, что можно, когда можно, кого лучше не трогать, кому не смотреть в глаза. Он знал, как выживать – и делился этим знанием.

Иногда даже своей порцией пищи.

– Ешь. Ты должен быть сильным, – говорил он, протягивая жестяную плошку.

Я не знал, что ему нужно от меня. Но он вёл себя не как просто старик, а как дедушка. Тёплый, молчаливый, уставший. Я благодарен ему. До сих пор сожалею, что так и не узнал его имени.

А вот Люпин оказался гораздо решительнее, чем я думал. Он стал водиться с парнями из синдиката – и это тревожило. Очень.

Синдикат – не те, с кем хочешь сталкиваться. Люди, у которых за улыбкой всегда прячется нож. Он не говорил, зачем к ним прибился. Я сначала подумал, что у него окончательно поехала крыша.

Люпин тогда вел себя странно. Он не жаловался, как обычно, и не искал повода потрепаться. Шёл молча, опустив взгляд, будто считал шаги между костылями земли. Иногда останавливался чуть дольше остальных – поправить шнуровку, задержаться у воды, под шумом утереть пот, хотя солнце ещё не успело выйти. Его глаза бегали – не в панике, нет. Скорее, выискивали: тропу, щель, момент.

– Ты чего такой тихий? – спросил я однажды на спуске к карьерам.

Он хмыкнул, не глядя в мою сторону:

– Считаю, сколько дней осталось до выхода на волю. Шутка, конечно. Хотя…

Он стиснул губы, словно выругался мысленно, и махнул рукой, будто смахивал что-то ненужное.

Позже, когда надзиратель отвернулся, я заметил, как Люпин будто бы по привычке коснулся внутреннего шва куртки. Там что-то шуршало – может, клочок карты, может, старый план. Или просто мания. Но он явно что-то готовил.

В остальном всё шло… как шло. Монотонно. Ровно. Почти спокойно. Если не считать одного случая.

Однажды, когда я работал снаружи, двое невольников наткнулись на тела тех, кто пропал.

Без кожи. Без глаз. Вывешены, как вульгарное предупреждение, но с каким-то пугающим… тщанием. Даже здешние, закалённые, туповатые каторжники побледнели. Они пытались снять тела, чтобы похоронить. Я видел, как один из них дрожал, держась за живот. Другой просто молчал.

…Сначала я не понимал что происходит. Всё казалось размытым – крик в голове, пульс в висках, запах ржавой крови и гнили. Но потом глаза выхватили лицо.

Нет – не лицо. Его остатки. И всё же… контур бороды, обломок очков, спутанные тёмные волосы, которыми тот всегда прикрывал ожог на скуле.

– Бригадир Словик… – выдохнул я.

Он был здесь с самого начала. Один из немногих, кто не гнул спину перед надзирателями, но и не толкал других к глупостям. Он знал, где говорить, а где молчать. Мы почти не говорили – и всё равно я чувствовал: он был… был.

И теперь – висел.

Руки разведены в стороны, как у сломленного идола. Грудная клетка разворочена, будто кто-то вытягивал из неё душу вручную. А на груди – вырезано: «вопросил».

Я отшатнулся, не от страха, а от жара внутри. Словно всё то, что я давил, на миг прорвалось.

– Это она… – прошептал кто-то рядом. – Мясница. Она приходит за теми, кто хочет знать больше.

Я молчал. Но в голове вертелась мысль, как ржавый болт в старой трубе:«Вот… что будет, если я захочу узнать правду?»

Было бы лучше, если бы я не видел этого.

Было бы лучше, если бы никто не видел.