"Клеймо" или же "Болота зовут" глава 2

Инквизиция Церкви «Верные Солнцу» была не просто духовной структурой. Её создали как военизированный ответ старым паладинским орденам – для борьбы с ересью, заражениями и теми, кто разъедал Империю изнутри.

В отличие от идеализированных паладинов прошлого, инквизиторы внушали не благоговение, а тревогу. О них ходили мрачные легенды: слепая, жёсткая преданность, привитая с детства, невозможность сострадания, и беспрекословное следование долгу.

…Они стучали трижды. Потом открыли сами.

Я помню не звука, не слова. Помню только, что первое, что мелькнуло в голове – не страх, не гнев, а её руки. Яна, сидящая под навесом, будто ждёт кого-то, кто уже не вернётся. Она не говорила, просто смотрела в дождь, как будто пыталась прочесть в его каплях ответ на вопрос, который даже не задала.

Этот образ вспыхнул в мозгу, как отблеск на стекле, и исчез, когда в дом вошли люди в плащах.

– Сернан Герхуэр? – один из них сказал это, как будто знал, что ответа не будет.

Мир вокруг будто провалился в вязкую тишину. Я слышал капли, падающие с кромки крыши, слышал, как скрипит дерево под тяжестью воды. Всё остальное утонуло в белом шуме

Инквизиторы двигались, как тени, в которых забыли спрятать человека. Мантии – чёрные, с металлическим отливом, будто ткань выварена в пепле. Один был массивен, широкоплеч и с лицом, будто высеченным из скалы. Другой – худощав, с тонкими губами, от которых всё время шёл пар, хотя воздух не был холодным. Они молчали.

– Да, это я. Вам что-то нужно? – я скрестил руки на груди, встал в проход. Внутри всё сжалось, но снаружи я был спокоен, почти безразличен.

– Вы пойдёте с нами, – прохрипел второй. У него на груди сверкали знаки отличия, и он словно гордился ими. – С этого момента вы обязаны молчать и подчиниться. При малейшей попытке сопротивления… будут последствия.

– А?.. – я едва начал говорить, но осёкся, когда он поднял палец. Жест – резкий, как затвор винтовки.

– Я сказал: молчание. Ордер есть. Вскоре всё объяснят. Допрос будет проведён. Дело срочное, так что держите себя в руках. – Он помолчал, потом почти небрежно добавил: – Клянусь Солнцем, если вы ни при чём – всё обойдётся.

Я не знал, что «завтра» так и не наступит.

Когда меня повели к выходу, я бросил взгляд на всё это – и впервые понял, насколько уродливо мы устраиваем свою жизнь, когда уверены, что успеем её исправить.

Я не сопротивлялся. Даже не думал об этом. Внутри не было ни злобы, ни страха – только пустота, как в кузне, где прогорел жар, и остался один серый пепел.

Когда меня повели мимо старой колонны с гербом Империи, я остановился на долю мгновения. Меня не дёрнули. Один из инквизиторов просто посмотрел. А я – на город.

Всё выглядело так, будто день остался прежним: дети вдалеке бегали уже с бумажной змеёй, мужчина возился с телегой у кузни, а над крышами клубился сладкий дым от выпечки.

Я обернулся. Дом. Тёплый, глупо уютный. С покосившейся крышей, с крыльцом, которое я обещал починить. С её силуэтом в дверях. На пороге дома стояла Яна. Она ничего не сказала. Только сжала пальцы так, как будто пыталась сдержать крик. И всё.

Мой взгляд на неё задержался ровно настолько, чтобы боль успела осесть под рёбрами. А потом – сапоги инквизиторов, цепи и голоса. Дальше началась дорога.

Трага – бывшая столица, моя родина – была жемчужиной Империи: исторической, промышленной, шумной и живой. Опасности случались, конечно – газеты писали о разбойниках в провинциях и чудовищах в шахтах, но в основном всё казалось… нормальным. Почти как в сказке.

Меня везли в карете под хлюпанье дождя – сперва по узким, готическим улицам, затем – мимо мокрых полей и заросших дорог. Дорога к форту заняла не больше получаса, но по ощущениям – вечность. Меня везли к форту святого Вилли.

Я бывал там лишь по делам. Это место никогда не казалось обычным. Огромный, замкнутый форт с гранитными стенами, артиллерией старых времён, и атмосферой, от которой подрагивали пальцы, прежде чем ты дотрагивался до дверного кольца.

Форт возник внезапно – вынырнул из застройки, как кость из разрыва на теле города. Громадный, вычищенный, будто построен не людьми, а чьим-то безликим упрямством. Колонны, как молчаливые присяжные. На фронтоне – герб Империи, отполированный до ослепительного блеска. Ни капли пыли, ни трещины. Как будто всё здесь не старело – а замирало в вечном "сейчас".

Внутри было тихо. Невозможно тихо. Даже шаги гасли, как будто пол глотал звук. Но я слышал: капли воды, далёкий скрежет металла, чей-то приглушённый кашель. Жизнь была здесь – но как под слоем стекла. Недосягаемая.

Мы вышли в атриум – круглый, залитый холодным светом. Стены из мрамора, клумбы ухожены, и в центре – фонтан. Вода текла тонкой дугой. Пахло паром и железом. Красиво. Почти уютно. И – неправдиво.

Здесь они передали меня гарнизону.

– Не знаю, к чему может быть причастен этот трудяга, – прохрипел один из инквизиторов, скосив взгляд на меня. – Выглядит не как преступник… и не как подлец. Мы точно того взяли?

Офицер гарнизона выглядел молодо, но уверенно – как человек, чьё лицо рано привыкло к командам и крови. Серые брюки, бронеплащ, сапоги и каска. Говорить за него не нужно – его облик говорил всё сам.

– Волосы тёмные, глаза голубые, ожоги на руках – всё сходится. Это он, – произнёс он, не глядя на меня, и щёлкнул по вороту формы.

– Что он мог такого натворить? – пробормотал инквизитор, глядя поверх головы, словно ища ответ в мраморе колонны.

– Пока не знаем. Но слухи идут. Его отец замешан в грязных делах. Эксперименты, ереси. Похоже, парень что-то унаследовал.

– В нашем деле на обёртку не смотрят, – вставил второй инквизитор, понижая голос. – Помню одну ведьму. Глаза – как у святой. Пока её не сожгли – полгорода вымерло. Никогда не знаешь, что под кожей.

Он сделал паузу, чтобы все услышали последнюю фразу. И добавил, тише:

– Не люблю, когда люди гибнут ни за что.

– Мы свой долг выполнили, – кивнул первый. – Судья Витольд разберётся.

И они ушли. Без взгляда назад. Как будто сдали посылку и не особо переживают, что в ней – человек.

Меня оставили с гарнизонной стражей. Молча. Они не били, не грубили – но каждый их взгляд ощущался, как плевок под рёбра.

Всё было гладко, правильно, законно.

Но чувствовалось, что судом здесь не пахнет.

Меня провели по каменным коридорам, где воздух пах железом, плесенью и безмолвными признаниями тех, кого уже не вызывали наверх. Стены здесь были слишком гладкие, как будто вылизаны временем и страхом. Шаги стражей отдавались глухо, но уверенно. Моих – не было слышно. Я едва шёл.

– Отдохни здесь, малец, – сказал один из охранников, грубо, без лишней вражды. Просто уставший человек, для которого я был ещё одной занозой в смене.

Камера была тесной и сырой. Цепи болтались на стенах, как напоминание, что никто не уйдёт отсюда без следа. Меня заковали – не туго, но крепко, и прежде чем я успел что-то спросить, в меня влили жидкость. Горькую, как злоба, и вязкую, как страх.

Через минуту она начала действовать.

Сначала ушли руки, потом ноги. Затем слиплись веки, но не разум. Разум горел. Особенно – место клейма. Я не чувствовал кожи, только жар, будто кто-то раскалённой проволокой обводил символ на лбу снова и снова.

«Я погибну здесь», – думал я. – «И никто не вспомнит, зачем я умер».

Сквозь боль я видел крыс, копошащихся в углу. Слышал капли, падающие с потолка, как часы в петле. Чувствовал, как что-то внутри меня рвётся.

«А Яна… Она ведь должна скоро родить…»

Из глаз выжимались слёзы – не от боли, от стыда. От бессилия. От того, что я был нужен, а оказался вот здесь – в луже собственной блевоты.

«Если бы кто-нибудь знал, как легко всё обернулось. Как быстро ты становишься врагом».

Когда боль ослабла, наступил новый ужас – тишина. Настоящая. Никакого стука шагов, криков, щелчков замков. Только собственное дыхание, сбивчивое и грязное, как будто и оно было непрошенным.

Потом скрипнула дверь. Я не видел лиц, но слышал, как заскрежетали сапоги по полу. И снова – голос.

– Привязать.

Меня подняли, как мешок. Руки болтались, ноги подкашивались. Тело почти не чувствовалось – будто я был не внутри, а рядом с собой, пленником чужой оболочки.

В центр вывели с трудом. Я стоял, привязанный, окружённый фигурами в масках. И тогда появился он – палач. Лицо его не прятали. Он даже не смотрел на меня, как на человека. В его глазах была механическая злость, как у того, кто считает свою работу не жестокой, а правильной.

– Нет пощады предателям, – сказал он. Не крича. Прошептав, но так, что слова эхом впились в стены.

И тогда началось.

Клеймо – уже нанесённое на лоб, но, видимо, не завершённое. Это был ритуал. Сила, пульсирующая под кожей, снова вспыхнула. Что-то пробежало по позвоночнику – не ток, а хуже. Внутренний жар, опаляющий разум. Я чувствовал, как металл касается лба. Как проникает, как будто хочет вырезать не символ, а саму личность.

Но я был в сознании.

Я не мог кричать – голос отнялся. Я не мог дёргаться – тело не слушалось. Только разум оставался – и он горел.

Позже, лёжа на полу, когда вновь остался один, я знал: этого не должно было быть. Это не правосудие. Это – скрытая война. Возможно, раскол в Церкви. Возможно, ошибка. Или заговор. Или месть.

Но главное – мой отец. Он что-то знал. Что-то сделал. А я был слишком близко к истине.

«Если они не могли его запугать, они выбрали меня».

И тогда меня записали в хроники: «Сын еретика. Соучастник экспериментов. Предатель веры».

И это уже нельзя было стереть.

А что было потом?

Очнулся я в карете, трясущейся на ухабах. Вокруг – галдёж других невольников.

«На болота», – подумал я. Дробить породу.

Я слышал: «не видел болотных городов – не знаешь настоящей архитектуры». Говорили, руины там – как сны, оставшиеся от титанов. Я всегда считал это поэтическим преувеличением.

Но я убедился сам: они не врали.

Я ещё не знал, что меня ждёт под землёй. Но уже тогда, лёжа среди рвоты и гари, услышал шёпот. И понял – не всё из них принадлежало людям.

***

– И что? В этом и будет твоя глупость? – холодно, но с искренним интересом спросил незнакомец.

– Не совсем, – втянул воздух Сернан. Голос его был ровным, но в нём уже не было жара. – Это всего лишь маленькое, но важное звено в длинной цепи… моих решений и обстоятельств.

Он говорил спокойно, но внутри что-то сжималось. Он жалел не только о жене. Каждый винт, ввинченный в живое ядро, обнажал не просто старую ошибку – собственную пустоту, заполнявшую его изнутри.

– Не кори себя, – перебил незнакомец. Голос его стал тише, почти сочувственный, но всё ещё сдержанный. – У меня остались вопросы. Один, в частности: как никто не заметил отсутствие суда? Я думал, Империя… бюрократична до скрежета.

– Скорее всего, в этом замешан сам Витольд – один из инквизиционных судей, – ответил Серн, опуская взгляд. – У таких, как он, достаточно полномочий, чтобы клеймить предателей Церкви без полноценного процесса. Им доверяют. А он просто… подделал всё. Документацию, улики, подписи.

Он выдохнул, коротко, почти с сожалением:

– Всё это… вместе с остальными обстоятельствами, сделало задуманное возможным. И если бы я знал, к чему всё это приведёт…

Слова повисли в воздухе, как недосказанная молитва. Он не договорил – и, возможно, уже не хотел.