Отзывы на книги автора «Егор Яковлев»

Была недавно в Калининграде и решила почитать что-нибудь интересное о городе и области.

Мне книга показалась просто скучной мешаниной из дат и имен, в большинстве случаев имеющих весьма опосредованное отношение к истории Калининграда. Общеизвестные факты, надерганные отовсюду без какой-то явной системы. Еще один то ли справочник, то ли учебник по истории, только сумбурный.

Порой за громкими историческими событиями — войнами, реформами и сменами режимов — теряются те, кто был не просто их участником, но творцом самой ткани истории: оригинальные мыслители, авантюристы, гении и те, кого современники считали лишь «чудаками». Именно этим людям посвящена книга историка Егора Яковлева «Друг государства», вышедшая в рамках серии «Разведопрос».

Как отмечает в предисловии Дмитрий Пучков (Goblin), книга выросла из частных бесед, возникавших в перерывах между съёмками масштабных исторических циклов. В этой работе Яковлев отходит от анализа сухих социально-экономических показателей в пользу жанра биографии. Автор ставит перед собой амбициозную цель: создать «личный сборник ЖЗЛ», опираясь на лучшие традиции советской научно-популярной литературы.Егор Яковлев долго маялся гамлетовским вопросом о том, будут ли интересны публике герои второго ряда, чудаки и авантюристы, но в итоге решил повторить путь Натана Эйдельмана.

Автор сознательно дистанцируется от описания профессиональных революционеров, бросавшихся менять несправедливый миропорядок, заявляя, что они заслуживают отдельного исследования. Костяк этой книги составляют биографии гениев, откровенных проходимцев и эксцентричных мечтателей, в затеи которых на старте мало кто верил. Решающая роль личности в истории давно оспорена профессиональными историками, которые предпочитают изучать социально-экономические отношения, климат и географию. Однако для массового читателя статистический анализ всегда проигрывает бодрому жизнеописанию. Секрет этого противоречия прост: через чужую судьбу гораздо легче примерить на себя нерв эпохи, почувствовать её дыхание и осознать, что далеко не все люди оказываются покорны воле исторического вихря.

Открывает галерею учёный-мистик Франц Антон Месмер, венский медик XVIII века с двойственной репутацией провидца и шарлатана. Проводя свои первые сеансы гипноза в особняке на Загородной улице, он выдвинул теорию животного магнетизма, согласно которой болезни возникают из-за неравномерного распределения флюида в организме. Его парижская клиника стала настоящим театром: пациенты выстраивались вокруг гигантского чана с намагниченной водой, хватаясь за железные прутья, пока ассистенты нажимали им на животы. Парижская медицинская академия официально признала его методы шарлатанством, а представительная делегация светлых умов во главе с Бенджамином Франклином вынесла окончательный приговор его теории. Тем не менее публика обожала доктора, а аристократы вроде слепой Марии Терезии фон Парадис искренне верили, что начинают прозревать под его руками. Несмотря на ложность посылки, Месмер стал орудием истории: ограниченное использование магнитов было признано уместным, а введённый им трансовый сон спустя десятилетия вернулся в арсенал медицины уже в виде научного гипноза.

Схожей одержимостью горел Генрих Шлиман, человек, который раскопал Трою вопреки здравому смыслу академической науки. Сын немецкого пастора, замешанного в финансовых махинациях, Шлиман воплотил американскую мечту ещё до того, как она была сформулирована. Двадцать лет прожив в России, он сколотил колоссальное состояние на торговле хлебом и индиго, создав даже Калифорнийский банк, хотя качество поставляемых им в годы Крымской войны сапог на картонной подошве оставляло желать лучшего. Богатство никогда не было для него самоцелью — деньги служили лишь инструментом для оживления легендарного Илиона. Уверовав в реальность мифа после того, как отец прочёл ему «Илиаду», сорокашестилетний миллионер отправился слушать лекции в Сорбонну и начал копать холм Хисарлык. Он был слоном в посудной лавке: фанатично уничтожал культурные слои, которые не соответствовали его представлениям о Трое, пока не наткнулся на так называемый «клад Приама». Мировая слава обернулась депрессией, когда профессиональные археологи доказали, что найденные им сокровища на тысячу лет старше гомеровских героев, а саму Трою он попросту срыл своими же экскаваторными методами.

Если Шлиман искал золото прошлого, то Зигмунд Фрейд пытался достать золото из человеческих душ. Его жизнь — это череда роковых ошибок и гениальных открытий. В молодости амбициозный доктор опубликовал работу о кокаине как панацее от всех болезней, прописав его своему другу Эрнсту Флейшлю фон Марксову, чем превратил морфиниста в раба нового наркотика. Эта ошибка испортила репутацию Фрейда, но не сломила его. Создав метод свободных ассоциаций и усадив пациента на кушетку, чтобы избавить себя от необходимости смотреть больному в глаза восемь часов подряд, он перевернул представление о человеческой психике. Его теория детской сексуальности и эдипова комплекса вызвала яростный гнев консервативной Вены. Преследуемый нацистами как еврей и как идеологический враг, сжигавший книги которого публично радовался «прогрессу» по сравнению со Средневековьем, Фрейд был вынужден бежать в Англию. Там, умирая от рака полости рта, вызванного двадцатью выкуренными ежедневно сигарами, он продолжал работать до последнего дня, обеспечив себе бессмертие ценой невыносимых физических страданий.

На противоположном полюсе человеческого духа находится норвежец Фритьоф Нансен — Снежный король, над которым издевались газеты, обещая его выступления на ледовой арене Гренландии. Пережив насмешки, он первым пересёк остров на лыжах, а затем сконструировал уникальный корабль «Фрам» яйцевидной формы, который выдавливало вверх сжимающимися льдами, а не раздавливало ими. Проведя три года в полярной ночи, он вернулся триумфатором. Но подлинное величие Нансена раскрылось в роли гуманиста. После Первой мировой войны этот аристократ с мировым именем стоял перед трибуной Лиги Наций, демонстрируя фотографии умирающих от голода детей Поволжья. Он бесстрашно игнорировал упрёки в симпатиях к большевикам и создал нансеновскую миссию. Норвегия внесла первый крупный взнос, благодаря которому удалось спасти от неминуемой гибели полтора миллиона жителей Советской России. Поезда с зерном, пришедшие по настоянию норвежца, спасли наших бабушек и дедушек, сделав Нансена национальным героем не только Осло, но и Москвы.

Книга уделяет огромное внимание искусству мистификации, где грань между гением и бездарностью стирается ради высшей цели. Чешский поэт Вацлав Ганка в 1817 году явил миру «Краледворскую рукопись» — древнечешский эпос, якобы найденный им в церковном подвале. До XIX века у чехов не было ни одного собственного древнего литературного памятника, их язык забывался под давлением немецкого, а сама Чехия входила в состав Австрийской империи. Подделка Ганки сработала как детонатор национального самосознания, вызвав невиданный патриотический подъём. Позже выяснилось, что пергамент содержит грамматические нормы XV века, а текст написан берлинской глазурью XVIII столетия. Ганка оказался гениальным мистификатором, но эта ложь оказалась очень своевременной: она заставила целый народ поверить в свои силы.

Аналогичную игру вела в Петербурге начала XX века Елизавета Дмитриева (Черубина де Габриак). Скромная хромая учительница под маской жгучей испанки сводила с ума литературный бомонд и издателя Сергея Маковского, пока поэт Михаил Кузмин не раскрыл обман, организованный Максимилианом Волошиным.Русская история представлена в книге не только курьёзами, но и суровым бытом имперской юриспруденции. Фёдор Плевако, присяжный поверенный, остался в памяти народа как единственный неподкупный защитник. Выходец из самых низов — незаконнорождённый сын таможенного чиновника Василия Плевака и крещёной калмычки-служанки Кати — он знал цену человеческому унижению. Исключённый из коммерческого училища за происхождение, потерявший рано отца и брата, Плевако стал единственным кормильцем матери. Его религиозность носила истовый, почти исступлённый характер: однажды он опоздал на важнейший экзамен по римскому праву, потому что молился за больную матушку у Иверской Божьей Матери. Именно этот опыт прощения собственной матери позволил ему защищать других. Пока коллеги-адвокаты считались обывателями «наёмной совестью» и «двукатами», имя Плевако стояло в Москве в одном ряду с Царь-колоколом и Царь-пушкой. Он глубоко понимал душу простонародья и умел защитить первых перед лицом элиты, хотя с точки зрения сухого закона его мастерство порой казалось иррациональным.

Трагикомичным эпизодом российско-японских отношений становится миссия Николая Резанова. Камергер, зять основателя Русской Америки Григория Шелихова, сказочно богатый и блестяще образованный, он казался идеальной кандидатурой для установления торговых связей с закрытой Японией. Однако путешественник Василий Головнин дал ему убийственно точную характеристику: человек, имеющий голову более способную созидать воздушные замки, чем исполнять основательные предначертания. Из-за конфликта амбиций с капитаном Крузенштерном экспедиция едва не развалилась ещё в океане. Прибыв в Нагасаки, высокомерный европеец Резанов требовал поклонов, отказывался соблюдать японский этикет и вёл себя настолько вызывающе, что японцы заперли его в павильоне на полгода, вежливо отказавшись принимать дары русского императора. Провал дипломатии привёл к катастрофе: взбешённый Резанов самовольно приказал лейтенанту Хвостову обстрелять японские поселения на Сахалине. Этот акт бессмысленной агрессии отравил русско-японские отношения на полвека вперёд. Когда спустя несколько лет Василий Головнин высадился на Кунашире всего лишь за пресной водой, японцы взяли его в плен, показывая морякам бумагу, подписанную Хвостовым, которую считали личным указом царя о захвате их территорий.

Завершает эту пёструю мозаику монументальная фигура князя Довмонта и трагедия Раковора. Нас учили, что Ледовое побоище поставило крест на немецкой экспансии. Но прошло всего четверть века — и Ливонский орден вновь собирает исполинскую коалицию. Юный Дмитрий, сын Александра Невского, ведёт новгородцев, псковичей и владимирцев — и попадает в ловушку у замка Раковор. Страшная сеча! Новгородское «чело» трещит под ударом «великой немецкой свиньи». И только фланги Довмонта и переяславцев решают исход. Поле устилают трупы: пять тысяч русских против полутора тысяч рыцарей. Орден бежит, но объявляет себя победителем. Политического итога нет. Но угроза с Запада сломлена надолго. Именно такие забытые страницы, где решимость солдата оказалась выше планов политика, напоминают нам: такова цена выживания страны.

В конечном счёте «Друг государства» — это книга о праве на поступок. Егор Яковлев показывает, что исторический процесс состоит не из железных законов марксизма, а из череды личных выборов. Будь то фанатизм Шлимана, разрушившего собственную Трою, или отчаянная смелость Довмонта, вышедшего на личную дуэль с магистром ордена; будь то циничный расчёт разведчика Уолсингема, отправившего Марию Стюарт на эшафот ради спасения Англии, или жертвенность Нансена, отдавшего Нобелевскую премию голодающим детям. Люди живут в истории, и она вертит ими, как щепками в смерче. Но те немногие, кто пытается действовать этому вихрю наперекор, оставляют после себя навсегда изменившийся орнамент исторического полотна.