Был август, и посыпались хрущёвки

на серый цвет, простившийся с зелёным.

Но я остался там. Я – в каждом скромном

влюблённом юноше, я – в каждой божьей дочке.

Я тот ребёнок, что ты прячешь под дипломом

в большом шкафу, тебе доставшемся в рассрочку.

Я – тот, о ком забыл ты. Я – твой лучший

и твой последний шанс, я – та смешная

история друзьям на кухне душной,

которую ты плёл, присочиняя

всё новые подробности сюжета.

Потом вино мешалось с голосами.

И было лето сплошь во всём, такое лето,

какое мы придумываем сами.

И что страдать теперь, что новым песням верить —

одно и то же всё. Любовь не терпит прайса.

Я буду там, за выходной железной дверью.

Мы ещё можем прыгнуть в поезд.

Собирайся.

(2015)

БОГ ТИПОВЫХ ПОСТРОЕК

В комнате жили двое. Дальше подробно:

третий бывал тогда, когда двое врозь.

Бог типовых построек, глядящий в окна,

с детства их знал. И видел их всех насквозь.

Бог типовых построек встречал рассветы,

колким казалось солнце и детской – ложь.

Вскоре, когда второй повстречался с третьим,

в комнате стало трое людей. И нож.

Трое людей и нож. Безвыходных трое.

Дальше никто прощать никого не стал.

Трое людей и бог типовых построек,

спрятанный в рукоять и тугую сталь.

Третий упал, а первый кричал, пытаясь

с горла всю правду с корнем, как из земли.

Горло осталось целым. Правда осталась.

Второму назвали номер и увели.

Первый стоял раскроенный, но не сталью.

Правдой своей разломанный, что графит.

Правда была и комнатой, и подвальной

жижей, и грязной крышей, откуда вид.

Первый сидел, лежал, напивался, плакал,

брил себя наголо, бил зеркала, скулил.

Правда была дорогой в туман без знака.

Лестница вниз всегда лишена перил.

Горло болело, сохло. Такая жажда

собственной выпить крови. Врачи, стекло.

В комнате было холодно. Но однажды

бог типовых построек включил тепло.

Может, впервые бог типовых построек

весел лицом хрущёвок и прочим всем.

В комнате жили трое. Другие трое.

Третий из них – ребёнок ещё совсем.

Дальше весна и лето. Но осень взмокла

горлом асфальта, кашлем из-под подошв.

– Мама, там кто-то есть, он нам смотрит в окна.

– Спи, сынок. Это кажется. Это дождь.

Бог типовых построек творил белила.

Город стоял, седеющий, что старик.

В комнате жили трое. И их хранила

горькая правда, сдерживающая крик.

(2016)

ОКРАИНЫ РИМА

Наше время настало. За цифры ловить теоремы.

Простодушна секунда, достойна и правильна prima.

Мальчик Рем засыпал на волчице. И виделось Рему,

как грядущие люди возводят окраины Рима.

Наше время – сейчас. Эта радость – наверно, слепая.

И пускай, благодарность не надобно прятать

от «Grazie».

Мальчик Ромул, прижавшийся к брату, смотрел, засыпая,

как пускают летать поезда до окраинных станций.

Здесь бывают как люди-цветы, так и люди-проценты.

Здесь гуляя, таращатся. Или спешат до чекпойнта.

Мы стоим, и над нами латиницы люминисцентны.

И под нами гудящие линии высоковольтны.

Я прошу у тебя, будто Ромул у Рема, прощенья

за грядущую славу империи, мудрость сената.

Наше время закончится. Радость и преданность щенья —

непредельны, как вечно растущего города карта.

Наше время настало. Любить – будто мать или брата.

Отличать – как победу от знамени, рану от грима.

Мы стоим здесь вдвоём, а за нами – окраины Рима.

(2016)

СТРАНА ЧУДЕС

В городе чёрт-те платных стоматологий,

иссиня-круглосуточных магазинов

слово переплетает асфальт и ноги,

письменность мажет в суффиксах, а не в стилях.

В-бороду-одичавшие бандерлоги,

искоса глядя, просят купить посменно:

розы, не подходящие недотроге,

жидкости, недостойные джентльмена.

Кто-то, опять избавившись от тревоги,

ходит по рассыпающейся дороге,

розовой истончающейся дороге.

Высади меня, Господи, на измену.

Сколько мне здесь тереться военнопленно,

звать тебя, будто висельник – адвоката,

голосом из рождественского молебна

сваливаться в фортиссимо и стаккато?

Занавес поднимается. Всюду люди,

лето и спазм окраин – битком трамваи.

Саспенса нет. И катарсиса не будет.

Это – не казнь, а сраный ситком. Бывает.

Гостья садится сбоку. Похожа речью,

цветом волос, но, даже если забуду —

косвенный признак бога в любой из женщин —

мелкий засос, доставшийся от Иуды.

Смысл такой беседы – часы быстрее.

В травле часов нет равных породе хаски.

Снизу стучат соседи по батарее.

Кажется, SOS. У аскера просит аскер.

Два или три стоят перед тем нулём?

Время искать своих на остаток взрослый,

свадеб, кредитов. Дайте ж перенальём.

И перепереналить не забудем после.

Милые други. Время, как место – шлак.

Романтику непросторно, но хуже клерку.

Спасибо Стране Чудес за кеторолак

и барышень

тех, которые любят сверху.

(2016)

КРЫМ

Когда дело будет не в ветреном «свой – не свой»,

не в обдумывании маршрутов и обходных,

и не в верхней, избави господи, боковой,

и не в детях, такое чувство, всегда одних,

и не в жадных аборигенах, и не в хамле,

что торгует дыханьем ночью и тенью – днём,

наливаешь стакан портвейна и s’il vous plaît —

ты приехал на юг. Но дело, увы, не в нём.

Вон, сидят, не стесняясь «Примы» и наготы.

Вон, по-детски расхохотавшись, бегут к воде.

Понимаешь ли, просто Крым – он такой как ты.

Он как зеркало – возвращает тебя тебе.

Ты приехал на юг. Ты съел целый воз в присест.

Ты поспал, опьянел, стал мил и немножко рыж.

Ты хотел посмотреть на звёзды – и звёзды есть.

Ты читал, что из этой пыли ты состоишь.

И стоишь, и стоишь – пылинкой на нём, большом

полуострове, что пылинкой лежит на ней —

той, что прячется, как пылинка, под капюшон

той пылинки, что освещает нам время дней.

Так постигнув незрячесть, бросив очки и трость,

ты вернёшься домой счастливый, полуслепой.

Видишь в памяти полуостров? Он – пыль. Он прост.

Он общается на одном языке с тобой.

(2016)

БЕСПИЛОТНИК

После всех наших скотских опусов, святотатств,

богохульств, экстремизмов, кнопок на школьных стульях,

после всех образцов жестокости просто так —

кто-то любит нас, плечи жилистые ссутулив.

Кто-то всё равно, всё равно, несмотря ни на,

каждый час нам помножил в тысячу б: Отче, дай им.

Только мы ведь не портим форм, не теряем сна.

Даже насморком, чёрт, хроническим не страдаем.

Самолёту красот не видно из-под крыла.

Но с земли самолёт красивее раз так в десять.

В моём доме давно побиты все зеркала.

Мне хотелось твои молитвы уравновесить.

Приравнять их к нулю, поскольку и сам такой.

Ты пойми, пустоте не нужен ни бог, ни плотник.

Так наивный ребёнок небу машет рукой,

где над ним беззаветно кружится беспилотник.

(2016)

ПРЕКРАСНЫЕ ПРИНЦЫ

Прекрасные принцы падали с белых коней на дно

грязной ямы серотонинового синдрома (читай: печали).

Каждый раз им казался цокольным левел, но

постоянно случалось так, что снизу стучали.

Оторвать своё веко под от того, что над -

непростая задача, миссия цвета нации.

Человек человеку – герцог Франц Фердинанд,

не спеша подходящий к выстреловой дистанции.

Ах откройте, откройте, откройте глаза газет,

мониторов, сестёр, соседей, солдат и судей.

Алфавиты теряют голос на «я» и «зет»,

оставляя простор для деятельности, по сути.

Но безжалостен Принцип, пагубен шаг назад.

Небесам не услышать жалоб «аванс» и «насморк».

Так прекрасные принцы падали б в их глазах,

звонко падали б в их глазах, разбиваясь насмерть.

(2016)

ВСЁ

Шаг влево, шаг вправо, попытка к бегству.

Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?

Меня вынесли на руках из горящего дома ещё

младенцем

солдаты-подростки, призванные под Грозный.

Я смотрел на обёртки жвачек, в глаза маме

да в окошко с видом на зоопарк и тёмные дали.

Мой отец продавал за границу целыми поездами

лес. Заводили дела, потом оправдали.

Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?

Я в детстве узнал, что Курск – подводная лодка.

Что боль называют Бесланом или Норд-Остом.

Боль, a не город. Не мюзикл на Дубровке.

Куда я пойду отсюда, где белым хлебом

под маслом и сахаром бабушки внуков – досыта?

Где с крыши панельки глядя на город и небо,

в шестнадцать воображал себя сыном Господа?

Ни шагу влево, ни шагу вправо. Полный покой.

Все равны череде будильников и закатов.

Это я стоял на Болотной. Не помню, с какой

стороны – дубинок или плакатов.

Это я, уличаемый в графомании и распитии

там-то того-то, не видящий разницы между

«здравствуйте» и «салам», —

это я подпевал Рамазановой на Закрытии:

«Мы разбегаемся, мир разбивается пополам».

Это я говорил, что верить в людей не поздно.

Даже если бежишь, под подошвами колесо.

Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?

Я смотрю, как ты спишь. Смотрю, как ты спишь —

и всё.

(2017)

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Случайная чья-то утренняя звезда

молчит, ожидая. Кутается в плечо.

Качается в перламутровых проводах,

не ведает края улицы. И ещё

не держит обид на всех ослеплённых ей,

упавших в асфальт свечением витража.

Такой вот и ты – стоишь у её дверей,

приняв вертикаль, ничем уже не дрожа.

На вдохе зажав в некрепкой руке листок

бумаги – шагнёшь, как будто борясь с горой.

Мне только бы посмотреть на неё разок.

Останется от двоих по одной второй.

Сорвись, удивись, обрадуйся – но осиль:

незначимы впредь купюры и паспорта.

Из тысяч других развязок, что ты просил,

назначена эта. В сути она проста:

на выходе из парадной ты рухнешь в пыль,

когда тебя встретит утренняя звезда,

случайная чья-то утренняя звезда.

(2017)

РАДИЙ

Познай, что потом, потом, когда отсвистят

все пули, и все полки отойдут назад —

останутся: твой покой, твой солнечный сад,

мой сдавленно-долгий стон, мой полураспад.

Не бойся меня, открой для миров мой свет.

Я твой талисман. Я бог, которого нет.

Смотри на меня, с зари до зари смотри.

Умри за меня, Мария Кюри, умри.

(2017)