Юность

2011–2014

ОРДЕР

Не по средствам,

но непосредственна и единственна,

как весеннее равноденствие.

Всё, что есть о тебе – всё здесь оно.

Перелистывай, как-нибудь сидя между рельсами.

Между кризами, между лезвиями, болезнями.

Не погибнем, так покутим.

Между тысячами артистов – мы не железные,

мы – причисленные к святым.

Бог боится за нас двоих,

а за человечество соболезнует

нам же в письмах агентства ИТАР-ТАСС.

Всегда с одним послесловием в окончании:

Вы имеете право любить и хранить молчание.

Всё остальное будет использовано против вас.

(2011)

МОРСКОЕ

Это летит от меня к тебе на огромной скорости,

как по проложенному метро между двух сердец.

Как поцелуй, из нутра в нутро, полуночным поездом

по бесконечной двойной сплошной серебристых рельс.

А мы всё ходим вокруг да около, пьём да щуримся.

А мы всё спорим, как будто бог – не один из нас.

Но когда море пробьёт нам лодку, волнуясь раз,

мы все замрём в интересных позах и злых предчувствиях.

Сегодня пои со мной! Поджигай эту тишь салютами!

Завяжи нас с тобой покрепче узлом морским.

У всех, кто в жизни хоть раз услышал: Я не люблю тебя,

над расколовшейся головою зажегся нимб.

Вот так сидим мы, и алкоголь вперемешку с ладаном,

на крыше каменного высокого маяка.

А мир стоит, окружённый тёмной морской прохладой.

И наши нимбы суда увидят издалека.

(2012)

ПОЕЗД 27

Выходить курить на какой-то станции. Холод ластится под бока.

Так по-старинному зажигаются два мерцающих огонька.

Ведь он стоит тут минут пятнадцать для успевающих до ларька.

Я буду старшим. Но не теряйся. Я не смогу без тебя никак.

Мы будем мчаться в полночном августе, пить шампанское из зрачков.

И проводница заулыбается от печальных твоих стихов.

Нам кто-то в лица подсыпал порох. Нам не взорваться бы к чёрту всем.

А проводницы – им вечно сорок. Нам вечно двадцать. И двадцать семь.

В своём купе мы забудем сроки, забудем годы и путь назад.

Если захочешь схлестнуться в покер, возьми колоду гадальных карт.

Если захочешь остаться вместе без агрессивного «насовсем» —

В кармане гривны. Их вечно двести. Нам вечно двадцать. И двадцать семь.

Так продолжается до рассвета. И мы влюблённые в пух и прах.

Под нами тянутся километры. Нас килотонны несут в руках.

Несут и высадят утром нежным туда, где солнце течёт, как ром.

Где мы проснёмся на побережье. Где мы проснёмся и оживём.

(2012)

КАК ВАСИЛЬЕВ

Бессчётной ночью по клетке-кухне метраж прощупывать.

Ты ослепила, теперь и выглуши, обессиль меня.

Не то что строчки, я даже буквы не посвящу тебе:

я в этом смысле предусмотрительнее Васильева.

Все, кто просились с тобой уснуть, бесконечно-многие

себе с улыбками по могиле глубокой вырыли.

Я чёрной псиной с бельмом в глазу на твоей дороге

возьму и встану посередине: попробуй, вырули.

Нет, я не псих, не влюблён, не вздёрнут на братской вешалке.

Мне просто надо куда-то деться после двенадцати.

Мне за такие стихи по морде бы дать подсвечником

или на заднем дворе советском на стенку впачкаться.

Да и без этого шестиструнным гитарным лезвием

разрежу мир пополам, и трещиной в сердце узкою

может забуду тебя внезапно и безболезненно,

творя в какой-нибудь милой женщине революцию.

(2013)

ТРОЕТОЧИЕ

В том кино, где орали в рацию: «Бой не равен»,

был герой, что всегда оказывался не ранен.

Нам давно пора убираться с этих окраин.

Капля крови на договор, а взамен – билеты.

Марафон во имя рекорда, но не атлета.

Смотри, кому-то на старте выстрелом пистолета

назначен финиш. Так постигается скорость света.

Только не плакать, только бежать и молчать об этом.

Больше не видеть холодных кадров телеэкрана.

В губах у диктора лопнет шов, раскроется рана.

Заговорит, и вылетят стёкла, и треснет рама.

Храни спокойствие, как сенсэй девятого дана,

когда вокруг тебя гаснет свет и поёт сопрано.

Храни спокойствие. Keep in touch и прочее-прочее.

Не вопрошай эту ночь: «На что ты оставил, Отче?»

На самом финише улыбнёшься, узрев воочию,

как стих, захлёбываясь, сужается в троеточие.

Где в центре – Бог, а мы от него по правую-левую,

покидаем порт четырёх углов тетрадного белого.

(2014)

ВЕРА ВО ЧТО-НИБУДЬ

Окраина города. Пейзаж скомкан и угловат.

Пятилетняя дочь за матерью вторит мат.

Троллейбус идёт по кругу, но, говорят,

за пределами круга – новый огромный круг.

Человек, проходящий мимо – тебе не друг.

Сосед, бывалый полковник, уже старея,

завидев прогноз, командует батарее.

Зима заставляет пятиться, пить, сутулиться.

Так ощущаешь не одиночество, но скорее

уединение, замерзая на тёмной улице

в ожидании колесницы, как Иванов.

Так пустота в тебе трансформируется в любовь.

Когда надежды не существует уже как вида,

когда надежда – в упадке зрения контролёра,

когда надежда – в одной таблетке нимесулида.

Не рассчитав поворотный крен, упавшая Лола

целует тающий лёд, как лён Христова подола:

Не оставляй меня, сбереги меня, сбереги до

весны, рассвета, одна минута, подай мне руку.

Смотри, холодный мой, двадцать лет я бегу по кругу.

Так помоги разорвать караты кольца порочного.

Я – поломавшая обе лапы борзая гончая.

В глаза мне смотрит двумя стволами ружьё охотничье.

Пока летит, догоняя, пуля сквозь атмосферу —

я впереди бесконечно вижу продольный путь.

Нам от любви, завершившей круг, остаётся вера.

Вера в осечку, вера во что-нибудь.

(2014)

УЛИЦА САВУШКИНА

Ночью, в спальном районе Питера,

на улице лётчика-истребителя,

в квадратном окне, во мраке за грязной шторой,

вдали от редактора, спикера, кредитора

творилась литература.

Шептали слова, шептались местные жители,

зигзагом на обороте, строкой в куплете.

Любовь – это в сути тайный, кровосмесительный

заговор, двое против всего на свете.

И в горле горчила смесь кислорода, голоса

да бархатной пыли взгляда, живого, пьяного.

И слов их сплетением грелась теперь планета.

И капля свечи звездой холодного космоса

потухшей – твердела в кончике безымянного,

снижаясь по Кельвину, Цельсию, Фаренгейту.

(2014)

НИЧЬЯ

Погоня окончена.

С компромиссами нынче туго.

Ты подобен бездомной крысе, загнанной в угол.

Впрочем, глупо бояться зверя большого роста.

Его ждёт под розовым мясом чёрная оспа.

Рост не важен.

Не важен вес и пошив костюма.

Просто гибнут сначала все пассажиры трюма.

В остальном – выходит ничья. Бесконечность круга.

Бог прощает, не отличая вас друг от друга.

(2014)

ЭСКИЗЫ

Это не мы, а только эскизы. Не мы, а только

эскизы. Ладонь ребёнка, линия жизни.

Это не я и не ты. Безгрешен

наш путь, бескровен, не предрешён.

Как расстояние меж мольбертом и занесённым

карандашом.

Это не я и не ты. Всего лишь пока внутри

конверта – письмо без слова. Письмо в конверте.

Здесь вокруг так много хорошего, посмотри:

одна любовь, сплошная любовь – и немножко смерти.

Душа – суть камень, что в море просится

под приливом.

Только камень на берегу над сырым песком.

Если камень и темнота – становишься рифом.

Если камень и свет – становишься маяком.

Но пока выбор не сделан, море как хочет вертит.

Вся жизнь, как долгое предисловие, антреприза.

Одна любовь. Сплошная любовь. И немножко смерти.

Ещё не мы, а только эскизы, только эскизы.

(2014)

СИМВОЛ ВЕРЫ

Ты веришь в меня, будто в Сочи, ты видишь воочию

символ удачи.

Пижон безупречен и чёртов, под сердце как в сангрию

ввинченный штопор.

Когда я приду к тебе ночью, приду к тебе ночью один

и заплачу,

прижмись, дай почувствовать чётным, почувствовать

равным количество рёбер.

Количество боли, количество тёмного рома —

количество смерти.

Пиратская бухта на сером Балтийском заливе.

Количество жизни – едва ли заметно, количество

строчек в конверте.

Гитара настроена криво, и гости фальшивят.

Ты думаешь, я как в разведке, как в долгом плену без

конца и предела

молчу – но я просто пытаюсь не сдохнуть в начале.

Я чёрная пешка на клетке (напомни войну, что не

начата белой).

А тех, кто стоит со мной рядом, съедают с костями.

Но ты в меня веришь. И веришь, что видишь воочию

символ удачи.

Я буду писать тебе снова, покуда ты дышишь.

Когда я приду к тебе ночью, приду к тебе ночью один

и заплачу —

найди подходящее слово из тысячи тысяч.

В тебе всё смешалось: и мать, и отец, и единственный

друг-команданте,

и любовь, за которую грех не поднять револьвера.

Мы стоим на вокзале, вокруг Петербург, и глаза вопрошают: «Куда ты?»

Символ веры моей, символ веры моей, символ веры.

(2014)

Предчувствие

2015–2017

ПЯТНАДЦАТЫЙ

Пятнадцатый год имеет зелёный цвет.

Кому-то с оттенком хаки, кому-то – нет.

В маленьких спаленках по ночам остаются заперты

дети с гуашью, доказывающие Альберта.

В глазах у детей – Вселенная в нужном срезе.

Там, где дуло – глагол, стволы – у лесных деревьев.

Полторы сотни лет взрывается Бетельгейзе.

Ровно столько же мы киваем им, не поверив.

Самое время благодарить друг друга, ведь ты

и я, как гуашь и бумага, небесполезны.

Наши дети рисуют зелёным такие цветы,

какими потом подавятся ружей чёрные бездны.

Так пятнадцатый год оживляет нас изнутри.

На обугленном пастбище стебельком прорастает vita.

Пустоты больше нет. Вот звезда, вот её орбита

в тридцать три остывающих литеры алфавита.

Вот Москва, Вашингтон, Тбилиси, Кабул, Багдад.

Словно зная врождённую заповедь «будь готов»,

наши дети разучивают названия городов.

(2015)

LEGIO IX

Ночь в Британии безгранична. Короче – дни.

Нам приказано перерезать их как собак.

А написано: заключить договор с людьми.

Просто Рим – это значит мир, генерал. Ведь так?

То ли нимбом, а то ли раной горит рассвет.

Посмотрите на этот лес, генерал. Он ждёт.

Там они на своих знамёнах рисуют смерть,

и она, будто мать, им песню в тиши поёт.

Посмотрите на этот лес, генерал. Сперва

предлагали им сдаться. Всадник ушёл один,

а вернулся с копьём. В копье – его голова

отрицательно перекладывала в латынь.

Только им не понять, что Рим не ведом никем.

Им не виделось, как сириец бежал от пса,

как семнадцатый день подряд горел Карфаген.

Мы обрушим на эти головы небеса.

И сгорит эта чаща, сгинет народ-простак.

Будут стены и мрамор. Выборы и закон.

Просто Рим – это значит мир, генерал. Ведь так?

Шлите в лагерь. И поднимайте весь легион.

(2015)

ТЫСЯЧИ МАЛЕНЬКИХ РЫБ

И не бойся,

под рябью шаткой играй, как в детстве.

Не потонешь, ныряя. Жабр не ранит лезвие.

Плавников не подправит финка рыболовецкая.

А всего лишь придёт октябрь и край, как следствие.

Да кивнёт Посейдон, за краем тебя приветствуя.

Никогда ничего не бойся. Ни шторма грозного,

ни крюка в камышах, ни сетки, ни рта безмозглого.

Океаны вмещай в суженье зрачка бесслёзного,

выплывай на поверхность – там на закате розово,

там вода твоя – манна, падает с неба звёздного.

Там вода твоя – пар да снег, да роса на скомканной

ночью кем-то траве, там стебли деревьев тонкие.

Плавниками греби и рушься на камни ломкие.

Осознай, как земли касаются перепонками.

Не фильтруя, вдыхай, вдыхай, создавая лёгкие.

Создавая себе артерию, вену, правило

до конца отрицать, что время навечно замерло.

Доказательно биться третьей сердечной камерой.

Выбирайся наверх, согрейся под тёплым солнцем.

Покрывайся бронёй ли, перьями, гладью ворса.

Или сдохни у края берега – но не бойся.

(2015)

КРОЛИК

Требовать света. Отчаянно и упорно брать на себя вину.

Верить в людей, встречающих на платформе

в пять пятьдесят одну.

Греть их теплом заветного и родного

дома, что ты поджёг.

Первое слово, правило и основа:

кролик – это прыжок.

Белый, как лист. Исчезнувший в глубине ли,

в омуте ли, вдали.

Беглой Алисой лезешь на край постели,

комнаты и Земли.

Сбитые ноги – в кровь и никак иначе.

Доктор, игла, стежок.

Здесь на пороге кролика нет, а значит:

кролик – это прыжок.

Здесь на вершине выбор осадит плечи.

С кроликом или нет?

Время – алхимик. Видимо, сумасшедший.

Золото в чёрный мет.

Медлить не стоит. Шанс умереть не стоя

в жизни один на всех.

Шагом в пустое, шаркнув босой стопою,

страх превращаешь в смех.

Тонет в полёте мир, который не знал нас.

В омуте тонет, как

точка. Выходит, мы – это вероятность

собственного прыжка.

Веруя в это, мы обретаем нечто.

Право или мечту

требовать света, требовать, бесконечно

падая в темноту.

(2015)

ОРИГАМИ

(монолог в ослепительно ярком)

К чёрту Ричардов-сердцем-львиных, Альбертов-вечных.

К чёрту бронзовых, с белым мрамором под ногами.

К чёрту всех, про кого: «у этого то-то вышло».

На меня гляди, как на главного из увечных.

Чтоб сложиться на ринг журавликом оригами,

с меня хватит и одного апперкота в дышло.

Поместился бы целиком на твоей ладони.

Замахал бы крылами клетчатыми, бумажными.

Только б этого в небесах никто не заметил.

Культом силы ведомый маленького не тронет?

Нагасаки со мною выстоит?

И не спрашивай.

От Нагасаки останется только пепел.

Как отличить трагедию от статистики?

Каждому из мальцов на уроке памятка.

Цифра, иероглиф, ядерная атака.

Тысячи тысяч клетчатых белых листиков

в тысячи тысяч сложенные журавликов -

ей всё равно, где мрамор, а где бумага.

К чёрту Ричардов бронзовых, к чёрту Альбертов.

Мир беспомощно машет крылышком белым.

Мир – это символ. Те, кто им дорожит,

прячутся в доме. Думают, что там заперто.

Мы ничего, ничего им не сможем сделать.

Мир – это страх за тех, кто остался жить.

Мир – это шелест шин. Кодировка «триста»,

с верой просимая, позже – факт биографии.

Мир – это все мужчины без стоп и кистей.

Мир – это синь под бабкиной катарактой.

Мир – это суть не дело, а перекуры.

Мир – это часом раньше, на час вперёд.

Мир – это колыбель, где маленький фюрер.

Мир – это мать, качающая её.

Мир – это миф. Журавль в руках. Оправа

розовых снов исхудавших от лучевой.

Мир – это мы, не способные вдарить с правой.

Мир – это миг среди адовой прорвы войн.

Мир – это ямы, памятники, кресты.

Мир – это я и ты.

(2015)

THERE THERE

Я там, где на одном из миллионов

балконов, ты сидишь, один из тысяч,

и дышишь табаком одной из сотен,

к субботе наконец освободившись.

Я там, где ты со мной играешь в прятки,

не помня имена, но помня лица.

Я чудом оказавшийся в десятке

всех тех, кого, должно быть, единицы.

Я там, где ты отдёргиваешь шторы

и видишь пейзаж вокруг, тот самый.

И море за окном, такое море,

какое мы придумываем сами.

Я там, где джаз. A истина – в шнуровке

на кедах или в литре совиньона.