В шесть утра «Сад-3» спал. На станции время по Гринвичу, и шесть утра по Гринвичу — это глубокая фаза сна экипажа: командир встаёт в семь, остальные — в семь тридцать. Вера в шесть утра уже была в лаборатории Б-2.
Б-2Д стоял у дальней стены — двухсотлитровый дублёр, копия большого реактора в одну тридцатую объёма, поставленный на станцию по протоколу избыточности: если основной выйдет из строя, дублёр на сорок восемь часов обеспечивал четверть рациона. Б-2Д работал в холодном режиме. В нём была питательная среда и базовый штаммовый набор — двенадцать культур, без 212-плексной консорциумной программы, без квор-сенсорной обвязки. В журнале «дублёр» значился как «резерв, спящий».
Вера присела перед панелью. Открыла протокол прогрева. Двадцать две минуты на разогрев среды до тридцати семи, восемь минут на установку газового баланса, потом — посев.
Она достала из ящика контейнер с надписью «Селивёрстова В.М. / 23:40». В контейнере был её собственный материал — двенадцать миллиграммов, отобранные вчера по стандартному протоколу. Достала пробирку с физраствором, развела, отфильтровала через шприц-фильтр сорок пять микрон, дважды. Получился мутноватый коричневатый бульон — примерно один миллилитр. В нём, по справочнику, около пяти на десять в одиннадцатой бактериальных клеток её собственного кишечного консорциума.
Это был не штатный посевной материал. Штатный материал хранился в холодильнике минус восемьдесят, в ампулах с серийными номерами, и закладывался в реактор только по приказу с Земли. Самовольный посев собственного биоматериала в дублёр был нарушением. Не катастрофическим — Б-2Д не имел выхода на потребительский контур, его продукт по умолчанию шёл в утилизационный бак, — но административно нарушением. За такое снимают премию и пишут на личное дело.
Вера думала об этом ровно три секунды. Потом подошла к Б-2Д, открыла загрузочный порт, ввела бульон через стерильную канюлю, закрыла порт, нажала на пульте «пуск посева».
— Сволочи, — сказала она реактору. — Если у меня в кишечнике хоть что-то есть, я хочу это знать.
Реактор тихонько загудел.
Программа Б-2Д не имела квор-сенсорной обвязки в стандартной комплектации. Это была одна из причин, почему дублёр существовал отдельно от основного: на дублёре можно было запускать «голый» консорциум без всей сложной надстройки и смотреть, что он умеет сам по себе. Но Вера в три двадцать ночи, лёжа без сна, открыла со своего пульта инженерное меню, скопировала с Б-2 в Б-2Д модули квор-сенсоринга — все восемь, включая адаптационный, — и теперь Б-2Д работал по той же логике, что и большой реактор. С одной только разницей: у дублёра была одна-единственная посевная культура. Её.
Через девять суток, по расчёту, Б-2Д должен был выйти на стационар. Если в её кишечнике было что наследовать — это «что» должно было проявиться в органолептике дублёра. Если не было ничего — она получила бы свой дрожжевой бульон, и это бы стало личной констатацией.
Вера сидела перед пультом. Думала о Виктор-Иосифовичевской формуле «состояние, требующее присутствия». Думала о том, что её состояние требует, по-видимому, опыта, а не присутствия. И что она поставила экспериментально себя.
К семи утра она была в столовой. Тойтогон уже сидел с миской. Гешка не сидел. Лена была. Командир был.
— Бочарников, — Вера села напротив командира. — Извините. Можно через пять минут к вам в кабину.
— Можно сейчас. — Бочарников посмотрел на её миску. Миска была пустая. — Селивёрстова, ты не ешь.
— Я ем потом. Сейчас не лезет.
— А.
Бочарников встал.
В кабине он сел в своё кресло, она — на табурет у стены. Кабина «Сада-3» была не «рубка» в кино-смысле, а маленькое помещение четыре квадратных, с тремя экранами и пультом связи с Землёй.
— Слушаю.
— Александр Витальевич. Гольдштейн пришёл ко мне вчера вечером. Лог. Тридцать один случай за четырнадцать месяцев. Б-2 воспроизводит органолептику материнской кухни абонента. С большой вероятностью — через адаптацию консорциума к индивидуальному микробиому пользователя.
Командир молчал.
— Это не описано в спецификации реактора. Это эмергентное свойство. У Лаврушина мнение: тиражировать. У меня мнение: остановиться, посмотреть, что ещё реактор делает не по спецификации. Гольдштейн — на стороне «посмотреть».
— Что значит «что ещё».
— Если реактор реверсирует пищевую историю абонента, он умеет синтезировать соединения, не предусмотренные программой. То есть выходит за рамки утверждённого пищевого профиля. Я не знаю, какие это соединения и в каких концентрациях.
— Опасно.
— Не знаю. Это и есть вопрос.
— Что ты хочешь от меня.
— Сорок восемь часов на анализ. У меня — масс-спектр. У Лаврушина — сенсорика и контуры. У Гольдштейна — психо-интервью с экипажем. Через сорок восемь часов — у вас в кабине. До этого — не докладывать на Землю и не вносить в журнал ничего, что попадёт в дневную сводку.
— Не докладывать на Землю.
— Сорок восемь часов.
Командир посмотрел на неё долго. Потом ровно сказал:
— Сорок восемь часов. Если за сорок восемь часов появится симптом — у любого из шести — на Землю в эту же минуту.
— Договорились.
— Гешку Гольдштейн ведёт.
— Ведёт.
— Свободна.
Она вышла из кабины. В коридоре было пусто. Часы показывали семь сорок две. Вера пошла прямо в лабораторию.
Масс-спектрометр на «Саду-3» был квадрупольный, средней разрешающей силы, не лучший в мире, но достаточный. Вера запустила анализ свежей пробы из основного реактора Б-2 — двести миллилитров, отобранные в семь сорок пять по штатному отводу. Программа гнала пробу через хроматограф, потом через ионизацию, потом считала пики.
Анализ шёл два часа.
В девять сорок Вера села перед экраном. На экране был спектр. Пиков было много. Программа автоматически идентифицировала по библиотеке всё, что узнавала: аминокислоты, короткие пептиды, витамины группы B, никотинамид, рибофлавин, известные ароматические альдегиды, эфиры жирных кислот, базовый набор отдушек. Это были штатные пики. По спецификации Б-2 должен был производить около ста сорока соединений с известными CAS-номерами. На спектре их было сто сорок одно — программа отмечала их зелёным.
Кроме зелёных, на спектре были другие. Программа подписывала их «unidentified» и давала только массу и фрагментацию.
Вера прокрутила список «unidentified» до конца.
Сто. Двести. Триста. Четыреста.
Пятьсот тринадцать неопознанных пиков.
Она открыла свой служебный планшет, открыла журнал, написала: «09:48. Б-2, выходной поток. Известных соединений — 141. Неопознанных пиков — 513. Уровни от следовых до 0,4 мг/л. Требуется фракционирование и индивидуальная идентификация».
Села поудобнее. Открыла спектр обратно. Сто сорок одно по программе. Пятьсот тринадцать сверх программы. Это значило, что Б-2 четыре года втихую делал что-то ещё, чего никто не считал, потому что никто не смотрел туда, куда не звали смотреть.
Вера медленно прошлась глазами по пикам. Один её зацепил.
Масса триста двенадцать дальтон. Фрагментация — характерные отщепления массы семьдесят один и восемьдесят пять, что в стандартной интерпретации означало пирролидиновое или пиперидиновое кольцо в структуре. Концентрация — ноль ноль восемь миллиграммов на литр. Не много. Но и не следовые.
Пирролидиновые и пиперидиновые алкалоиды — это была целая семья соединений, в которой соседствовали никотин, кониин, пиперин и ещё штук триста менее изученных. Среди них были безвредные. Среди них были яды.
Вера откинулась.
Это могло быть что-то совершенно безобидное. В перце, например, есть пиперин. В фасоли есть тригонеллин. В чае есть тригонеллин. Микроб, синтезирующий что-нибудь из этого ряда в концентрации ноль ноль восьми мг/л, не отравлял никого. Концентрация была ниже физиологической для большинства известных представителей.
Это могло быть и нечто новое. Эмергентный метаболит, которого в природе не существует, потому что в природе не было повода его собрать.
Вера написала Мите в служебный чат: «Митя. Б-2 в выходном потоке: 513 неопознанных пиков, минимум один — потенциально алкалоидной семьи, 312 Да, конц. 0,008 мг/л. Не нулевой риск. Не катастрофа. Жду тебя в лаборатории».
Митя ответил через две минуты: «Иду».
Вера встала, подошла к ферментёру Б-2. Большой нержавеющий бак, с боковой смотровой ампулой, в ампуле — мутный кремовый раствор, в котором плавали хлопья микробной массы. За четыре года работы Б-2 наработал в общей сложности около ста пятидесяти кубометров продукции. Через него прошли двенадцать человек — два полных экипажа и часть третьего. Он знал двенадцать материнских кухонь. Он, по-видимому, умел синтезировать не меньше пятисот соединений, не предусмотренных конструктором.
— У вас что-то ещё, — сказала Вера в смотровую ампулу. — У вас что-то ещё, и я не знаю что.
Бульон молчал. Бульон всегда молчал.
В лабораторию вошёл Митя.
— Показывай.
— Сюда.
Они сели у спектрометра.
— Не нулевой риск, — повторил Митя её формулировку. — Понимаю.
— Митя. Гешка ел.
— Гешка ел четырнадцать месяцев.
— Все ели четырнадцать месяцев.
— Все ели четырнадцать месяцев.
— И никто пока не отравился.
— И никто пока не отравился.
— Митя, это не значит, что не отравится.
— Не значит.
Они посидели молча. На экране спектрометра шёл анализ следующей фракции. Программа подписывала пики. Вере очень хотелось чаю, но чай был у Мити в каюте, идти за чаем было лень, а уйти от спектрометра было нельзя.
— Митя.
— А.
— Ты знаешь, что я вчера в час ночи сделала.
— Не знаю.
— Я в дублёр посеяла свой собственный кишечник.
Митя посмотрел на неё.
— Селивёрстова.
— Что.
— Это нарушение.
— Я в курсе.
— Зачем.
— Через девять суток дублёр выйдет на стационар. Я хочу знать, что у меня внутри.
— Ты хочешь знать, есть ли там мама.
— Я хочу знать, есть ли там что-нибудь.
Митя кивнул.
— Не докладываешь.
— Не докладываю.
— Я тоже.
— Спасибо, Митя.
— Не за что.
Они досидели у спектрометра до обеда. Программа дожевала ещё двести пиков. Из них четыре оказались в той же алкалоидной семье. Концентрации — следовые. Один пик — масса двести девяносто восемь — фрагментация совсем странная, ни на что в библиотеке не похоже.
В двенадцать сорок Вера закрыла файл, сохранила, продублировала на внешний носитель. Подняла глаза от экрана.
В смотровой ампуле Б-2 плавали хлопья.
О проекте
О подписке
Другие проекты