Глава 1. Сорок седьмая

Восемнадцать сорок три по бортовому, среда. Ничего вечернего на станции «Сад-3» не бывает: бактерии в баке Б-2 жрут двадцать четыре часа, диодные стойки греют по программе, и две вентиляции — основная и резервная — уже четырнадцатый месяц урчат в одной ноте, то поднимая, то опуская тон на пол-герца, что слышат только Селивёрстова и Митя Гольдштейн, остальные привыкли.

Вера стояла на третьей ступеньке стремянки и смотрела через окошко обзора на тёмно-зелёный, почти болотного цвета, бульон. Снаружи окна была не вода — вода была между двойными стёклами, контур теплоизоляции, второе стекло уже в баке. По поверхности бульона ходила лёгкая рябь от продувки в восемь литров в минуту.

«Сорок седьмая», — записала она в журнал. — «18:43 — отбор пробы. Эфиры: 2-метилбутаноат — 0,42 ppm, изовалериат — 0,18, ацетат — фон. Профиль смещён в яблочно-грушевую. Состав партии в коридоре. Подмесов не выявлено».

Она нажала «отправить». Через двенадцать секунд гарнитура щёлкнула:

— Селивёрстова, — Лаврушин говорил так, словно его уже из чего-то вытащили. — Ты что, опять.

— Опять.

— У меня смена в семь утра. Я сегодня в восемнадцать сдал, ушёл, постелил, лёг. Что у тебя?

— Эфиры. Снова. 2-метилбутаноат, изовалериат, фоновый ацетат. Профиль смещён в яблочно-грушевую.

— Сладкое?

— Сладкое, Костя. Сладкое уже четвёртые сутки. И это не от состава. Состав в норме.

— Печь восемь, бочка двенадцать, поведение в норме?

— В норме.

— А ты регистрируешь.

— Регистрирую.

— Откушают завтра — расскажут. Не дёргай меня вечером.

Гарнитура щёлкнула. Лаврушин отрубился.

Вера слезла со стремянки, выключила свет в обзорной нише и встала у пульта. На большом экране был профиль партии. Партия 47: белок 38,2 г/л, аминокислотный состав в коридоре, витамин B12 в норме, жирорастворимые в норме, минералка в норме, остаточный аммиак — ниже регламента. Всё было в норме.

Только пахло почему-то яблочным компотом с манной кашей.

Никакой манной каши на станции не было. Манную кашу нельзя положить ни в один консорциум: глютена в реакторе нет, крахмала нет, молочного жира нет; единственное, на что бактерии могли намекнуть — это смешение коротких эфиров и определённой аминокислотной фракции, которая в готовом виде идёт в пресс на белок и потом — в столовый «творог», как они между собой называли. Никакой манной каши.

Тем не менее пахло.

Вера записала: «Органолептика: сладкое тёплое молоко, манка». И отдельной строкой ниже, мельче, для себя: «47 — пахнет детским садом».

Дальше нужно было сесть, ничего не делать и идти спать. Вера села, посидела семь минут и пошла спать.

В жилом отсеке было темно и сухо. Геша Курников лежал ничком на верхней койке, накрытый с головой, левая нога торчала из-под одеяла. Шестой день в полётной фазе, второй на регенерированной пище. Стажёр-пилот, двадцать шесть лет, до этого — Севморпуть, ледовая разведка, никаких психотестов с ним пока не делали — слишком новый. По уставу обязаны были провести первый тест на пятнадцатые сутки. Сегодня были одиннадцатые. Сорок седьмой партии Геша ещё не пробовал.

Вера повернулась лицом к стене и спала. Без сновидений. Как обычно.

Завтрак на «Саду-3» начинался в восемь. Это была не столовая в земном смысле, а просто прорезанный в общем блоке выступ-стол на шесть посадочных мест с привинченными ремешками для чашек, потому что на Луне чашки не падают, но к ремешкам успели привыкнуть в полёте.

Утро было обычное.

Командир Бочарников ел гречку с растительным маслом и не разговаривал. Лена Кострикова что-то выбирала на планшете и пила свой кипяток с лимонной кислотой. Жунушалиев сидел над тарелкой каши, и каша эта была — да, тоже сорок седьмая. Митя Гольдштейн пристроился сбоку, вертел в руках свою порцию и смотрел в стену.

Геша спустился последним. Он был в трико, носки разные. Сел, ткнул ложкой в кашу, занёс ко рту, опустил. Поднял снова. Опустил.

Вера посмотрела на него поверх своей ложки.

— Не лезет? — спросила Лена.

— Лезет, — сказал Геша.

Он зачерпнул, положил в рот, прожевал. Постоял с пустой ложкой на весу. Снова зачерпнул. И вдруг сел очень ровно, как сел бы взрослый, который дрессирован хорошо. Глаза у него стали очень мокрые, очень быстро, прямо вот так, без подготовки, без покраснения, без всего. По щекам пошло. Он этого не заметил.

— Геш, — сказала Лена.

Он положил ложку, поднялся, сказал в стол: «Извините», и вышел из общего. Дверь в жилом схлопнулась, было слышно, как он там прошёл, ткнулся куда-то, и стало тихо.

— Чего это он? — спросила Лена.

Бочарников посмотрел на Митю.

— Митя.

— Понял, — сказал Митя и встал.

Жунушалиев продолжал есть. Жунушалиев в свои сорок девять лет всё, что происходило не на его рабочем участке, считал шумом ветра и относился соответственно.

— Селивёрстова, — сказал Бочарников. — В твою кашу.

— В мою, — сказала Вера. — Сорок седьмая.

— Поговори с ним.

— Поговорю.

Митя ушёл к Геше. Вера сидела перед остатками каши. Поела. На вкус — обычная каша из реакторного белка, текстурированного крахмалом с теплицы; чуть пресновато, чуть сладко, лёгкая нота, как из размоченных сухарей. Никакой манной. Никакого молока. Никакого детского сада.

«У меня в кишечнике нет ничего такого, что им нужно», — подумала Вера; и тут же отогнала эту мысль как преждевременную.

После завтрака она сидела в лаборатории, открыла журнал, добавила: «47, общий завтрак, реакция Курникова Г. — острая эмоциональная, без видимых физиологических. Анамнез сверить с Гольдштейном».

Потом подумала и дописала: «Селивёрстова — никаких ощущений».

В лабораторию ввалился Лаврушин ровно в семь сорок пять, как всегда. Он был на год моложе Веры, на десять килограммов тяжелее и на пятнадцать сантиметров выше, и потому в дверях лаборатории всегда казалось, что входит ещё одно человекоединица, не Костя. Он остановился, посмотрел вокруг, увидел Веру за пультом, увидел стремянку у Б-2, увидел распечатку профиля 47 на стене.

— Что у нас?

— У нас сорок седьмая партия пахнет манной кашей с яблочным компотом.

— И?

— И у Геши Курникова случилась реакция за столом. Митя сейчас с ним.

Лаврушин подошёл к стене, посмотрел на профиль, потёр подбородок, повернулся.

— Сорок седьмая ничего не нарушает.

— Я и не говорю, что нарушает.

— Тогда что?

— Костя. Это сорок седьмая. Сорок седьмая аномалия в журнале. Не партия.

Лаврушин помолчал.

— Веруха.

— Не зови меня Веруха.

— Вера Михайловна. У нас Реактор Б-2 идёт по программе. Восемнадцатый месяц подряд. Витамины — все. Аминокислоты — все. Жиры — все. По плану зачитан и согласован. Гольдштейн на месте, психо-режим на месте. У тебя обостряется регистраторский невроз. Что ты регистрируешь? Что у Геши?

— У Курникова. Реакция.

— У Курникова была мать?

Вера посмотрела на него.

— У всех была мать, Костя.

— Это да, — сказал Лаврушин и сел на табурет у стенда. — Это так, конечно.

Он смотрел на неё, и Вера понимала, что смотрит он не агрессивно — он смотрел уставшим, и за этим была уже какая-то его прикидка, какой-то внутренний расчёт, который Вера ещё не понимала.

— Слушай, — сказал Лаврушин. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, и ты не лезь в неё, ладно?

— Какую вещь.

— Прошлый набор. Помнишь Виктора Иосифовича?

— Помню.

— Виктор Иосифович приходил ко мне в столовой и говорил мне, что у нас в супе появилась штука, которой он пятьдесят лет не ел. Какие-то клёцки. У бабушки. В Кировоградской.

— Это было давно.

— Это было в марте. Полгода. Я тогда подумал — старик, плачет в суп, бывает. Я тогда списал. А оно теперь у Курникова. И у Курникова не клёцки. Я не знаю что у Курникова. Митя расскажет.

Он встал.

— Я тебе говорю это, чтобы ты не одна сидела со своей сорок седьмой. И ещё одно. — Он взял со стола её распечатку, посмотрел, положил обратно. — Не отправляй пока ничего вниз.

— На Землю?

— На Землю. Я понимаю, ты регистратор, ты обязана. Я тоже обязан. Но дай нам неделю.

— Зачем?

— Затем, что у нас люди не сходят с ума. Они вспоминают мать. Это разные вещи.

Лаврушин ушёл к себе в Реактор-Х, к электролизёрам и кислороду, к понятному.

Вера смотрела ему вслед.

Она подумала: «Виктор Иосифович. Прошлый набор. Это значит — началось не сегодня».

Сорок седьмая аномалия была не сорок седьмая.

Митя пришёл в лабораторию к одиннадцати. Маленький, седой не по возрасту, в очках без оправы, которые он, по уставу медчасти, обязан был хранить в чехле, и потому весь полёт носил их в нагрудном кармане скафандра, а тут, в лаборатории, на носу. Сел напротив Веры.

— Курников, — сказал он. — Положил его на наблюдение. Состояние — стабильное. Эмоциональный фон — нагруженный, но без острой симптоматики.

— Что он рассказал?

Митя посмотрел на потолок, выбирая слова.

— Он рассказал, — медленно сказал Митя, — что взял ложку, поднёс ко рту и почувствовал бабушку. Не вспомнил — почувствовал. Бабушку, которая умерла, когда ему было одиннадцать. И поэтому, говорит, реакция.

— Какую бабушку?

— Со стороны матери. По его словам, бабушка варила что-то, что он называет «лапша-каша». Какая-то деревенская кашица на молоке с разваренной лапшой. Он сам сейчас не вспомнил бы рецепт, не пытался даже. Но запах, говорит, — её. И вкус — её.

— У него по анамнезу что?

— У него по анамнезу мать оставила в четыре года. Уехала. Бабушка по матери в деревне в Кировской подобрала. С ней он жил до её смерти. Потом — детский дом.

Вера слушала.

— Митя, — сказала она. — Я тебе сейчас в одно слово. Ты как Курникова с реактором сопоставил уже?

— Сопоставил, — сказал Митя.

— И?

— И сижу теперь у тебя, понимаешь.

Они помолчали.

— Виктор Иосифович из прошлого набора, — сказала Вера. — Клёцки.

— Знаю про Виктора Иосифовича, — Митя кивнул. — Это первая запись по моей части. Списал на возрастной аффект.

— А вторая?

— А вторая — это, видимо, Курников.

— Не верю, — сказала Вера. — Через два набора пропустить такое — не верю. Тут где-то посерёдке должны быть промежуточные.

— Должны, — сказал Митя.

— Тогда садись и поднимай.

— Поднимем. Сегодня к вечеру дам список.

Он встал, поправил очки, и уже от двери обернулся:

— Вера. Ты сама что чувствуешь?

— Кашу.

— Какую?

— Никакую. Кашу как кашу.

Митя кивнул и вышел.

Вера сидела у пульта, смотрела на профиль 47 и думала: «Куда они дели мою кашу? И где, чёрт возьми, моя мать в этом всём».