Телефон в кармане завибрировал. Лейла достала его, посмотрела на экран. Дамир. Третий звонок за сегодня – два предыдущих она сбросила.

Палец завис над кнопкой «Ответить».

Что она скажет? Привет, я в Женеве, потому что какой-то немецкий статистик думает, что я могу увидеть в данных коллайдера что-то невозможное? Или: Я снова гонюсь за призраками, как пять лет назад, когда опубликовала ту статью и стала посмешищем?

Она нажала «Отклонить». Потом написала сообщение:

«Занята. Позвоню завтра.»

Ответ пришёл через минуту:

«Мира спрашивает, когда ты вернёшься.»

Лейла посмотрела на эти слова – три слова, которые должны были что-то значить, – и ничего не почувствовала. Не потому что не любила дочь. Она любила. Но любовь была где-то далеко, за стеклянной стеной, которую она построила вокруг себя много лет назад. Стена защищала от боли. И от близости. От всего, что отвлекало от настоящего.

«Скоро», – написала она и выключила телефон.

За окном последние лучи солнца окрасили облака в багровый цвет. Лейла смотрела на них и видела паттерны – завихрения турбулентности, фрактальные структуры, хаос, притворяющийся порядком.

Или порядок, притворяющийся хаосом.

Она легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. И позволила мыслям течь – так, как её научил терапевт много лет назад. Не бороться с навязчивостью. Наблюдать за ней. Как наблюдаешь за облаками.

Пустоты в данных. Семь идеальных сфер. Расположенных как…

Как что?

Она не знала. Пока не знала.

Но узнает. Она всегда узнаёт. В этом – благословение.

И проклятие.

Неделя растянулась в бесконечность.

Лейла проводила дни в библиотеке ЦЕРНа, читая всё, что могла найти о петлевой квантовой гравитации, о топологии данных, о нейрофизиологии паттернового распознавания. Ночами она лежала без сна, глядя в потолок, и считала трещины в штукатурке. Семнадцать. Нет, восемнадцать – одну она пропустила.

Дамир звонил каждый вечер. Она отвечала через раз. Разговоры были короткими, неловкими – два человека, разучившиеся говорить друг с другом.

– Как Мира? – спрашивала она.

– Готовится к экзаменам, – отвечал он. – Спрашивает о тебе.

– Что говоришь?

– Что ты в командировке. – Пауза. – Это правда?

– Да. – Не совсем ложь. – Консультация.

– В ЦЕРНе?

– Да.

Ещё пауза. Она слышала его дыхание в трубке – знакомый звук, который когда-то успокаивал.

– Лейла, – сказал он наконец, – что происходит?

– Ничего. – Полная ложь на этот раз. – Просто работа.

– Ты пятнадцать лет не работала с ЦЕРНом.

– Теперь работаю.

– Это связано с той статьёй?

Она не ответила. Не могла. Если бы она сказала «да», ей пришлось бы объяснять. Объяснять, что она снова гонится за тем же призраком. Что ничего не изменилось. Что она никогда не изменится.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Позвоню завтра.

– Лейла…

– Я люблю тебя. – Слова вырвались сами – привычка, ставшая рефлексом. Она не была уверена, что они всё ещё правда.

– Я тоже, – ответил Дамир. И повесил трубку.

На восьмой день Вебер прислал сообщение:

«Данные готовы. Завтра, 9:00, серверная.»

Лейла не спала всю ночь.

Не потому что волновалась – волнение было где-то далеко, за стеклянной стеной. Просто её мозг отказывался выключаться. Мысли крутились по кругу, как белка в колесе: что если я увижу, что если не увижу, что если увижу то, чего нет, что если не увижу то, что есть.

К утру она чувствовала себя выжатой, как лимон. Зеркало в ванной показало ей лицо, которое она с трудом узнавала: тёмные круги под глазами, бледная кожа, спутанные волосы. Сорок два года, и выглядит на все пятьдесят пять.

Ты знаешь, что делаешь, – сказал голос внутри. – Ты разрушаешь себя. Как всегда.

Она проигнорировала голос. Приняла душ. Выпила кофе – чёрный, горький, обжигающий. И пошла вниз, к лифту, который опустит её в недра горы.

Вебер ждал в серверной. Он выглядел не лучше её – видимо, тоже не спал. На столе перед ним стояли два стакана кофе.

– Один для вас, – сказал он, указывая на стаканы. – С молоком. Я не знал, как вы пьёте, поэтому…

– Чёрный. – Она взяла второй стакан. – Спасибо.

– Не за что. – Он повернулся к мониторам. – Итак. Тысяча наборов данных. Пятьсот – реальные измерения с FCC-hh, пятьсот – симуляция на основе стандартной модели. Порядок рандомизирован. Я сам не знаю, какие какие.

– Двойной слепой.

– Да. – Он нажал несколько клавиш. – Вы будете смотреть на каждый набор и говорить: «реальный» или «симуляция». Никаких объяснений, никакого анализа. Только первое впечатление.

– Сколько времени на каждый?

– Сколько понадобится. Но я бы рекомендовал не больше тридцати секунд. Чем дольше вы смотрите, тем больше шанс, что ваш сознательный разум вмешается.

Лейла кивнула. Она понимала логику – и не была уверена, что согласна с ней. Её «сознательный разум» и был инструментом. Но сейчас не время для споров.

– Начнём, – сказала она.

Первый набор.

Диаграмма рассеяния – знакомое облако точек. Лейла смотрела, и мир сужался до экрана, до тысяч крошечных пятен на белом фоне.

Что ты видишь?

Она не знала. Не сразу. Точки были… точками. Хаос. Случайность. Энтропия, запечатлённая в координатах.

А потом – как всегда – что-то щёлкнуло.

Не мысль, не осознание – скорее, ощущение. Как если бы она смотрела на картинку-головоломку и вдруг увидела скрытое изображение. Только здесь изображение было… другим. Не визуальным. Чем-то более глубоким.

– Реальные, – сказала она.

Вебер сделал пометку. Нажал клавишу.

Второй набор.

– Симуляция.

Третий.

– Реальные.

Четвёртый. Пятый. Десятый.

Лейла говорила, и её голос становился всё более механическим – инструмент, выдающий показания. Она не думала о правильности ответов. Не могла себе этого позволить. Думать – значит сомневаться. Сомневаться – значит терять сигнал.

На пятидесятом наборе она остановилась.

– Подождите.

Вебер поднял голову.

– Что такое?

Лейла смотрела на экран. Диаграмма выглядела… неправильно. Не как предыдущие. Не как ни один из пятидесяти наборов, которые она уже видела.

– Это… – Она запнулась. – Это не реальные и не симуляция.

– Что вы имеете в виду?

– Я не знаю. – Её голос прозвучал растерянно, и она сама удивилась этому. – Это как… как если бы кто-то сгенерировал реальность. Понимаете? Симуляция пытается выглядеть как реальность. Реальность – это просто реальность. А это… – Она указала на экран. – Это реальность, которая пытается выглядеть как симуляция. Или симуляция, которая стала реальностью. Или… – Она замолчала, потеряв нить мысли.

Вебер смотрел на неё странным взглядом. Не недоверчивым – скорее, испуганным.

– Продолжайте, – сказал он тихо. – Нам нужно закончить тест.

Лейла кивнула. Вернулась к работе.

Но что-то изменилось. Она чувствовала это – сдвиг, почти незаметный, как трещина в стене, которую видишь только под определённым углом. Мир перестал быть прежним.

Или она перестала быть прежней.

Тысяча наборов.

Четыре часа.

Когда последняя диаграмма исчезла с экрана, Лейла поняла, что не помнит, как дышать. Она сделала вдох – осознанный, намеренный – и откинулась в кресле.

– Всё, – сказала она. – Я закончила.

Вебер не ответил. Он смотрел в монитор, и его лицо было белым – белее, чем стены серверной.

– Доктор Вебер?

– Девятьсот девяносто семь, – произнёс он. – Из тысячи.

– Это…

– Три ошибки. – Он повернулся к ней. – Три. При пятидесяти процентах случайного угадывания среднее отклонение было бы около пятнадцати. Вы угадали девятьсот девяносто семь.

Лейла молчала. Цифры текли через её сознание, и она не знала, что с ними делать. Девятьсот девяносто семь. Почти идеальный результат. Почти невозможный.

– Но это не всё, – продолжил Вебер. Его голос дрожал. – Те три набора, которые вы назвали неправильно… помните пятидесятый?

– Тот, который был «ни реальным, ни симуляцией»?

– Да. – Он сглотнул. – Я проверил. Все три – это наборы с той августовской серии. С аномалией. С пустотами.

Мир замер.

Лейла смотрела на Вебера, и он смотрел на неё, и между ними висело молчание – тяжёлое, густое, как воздух перед грозой.

– Вы хотите сказать… – начала она.

– Я хочу сказать, что вы не просто отличаете реальность от симуляции. – Вебер снял очки, протёр их полой рубашки – жест человека, который пытается выиграть время. – Вы отличаете нормальную реальность от аномальной. От той, где есть… что-то ещё.

– Пустоты.

– Пустоты. Или что-то, что создаёт пустоты. – Он надел очки. – Лейла, я не знаю, что это значит. Я не знаю, что мы нашли. Но я знаю одно: это не шум. Это не артефакт. Это не ваше воображение. Там что-то есть.

Она вышла из серверной в семь вечера. Коридоры ЦЕРНа были пусты – большинство сотрудников уже ушли домой, к своим семьям, к своим нормальным жизням.

К своим реальностям, – подумала Лейла. К единственным реальностям, которые они знают.

Она шла к лифту и считала шаги. Восемьдесят семь от серверной до поворота. Ещё сорок три до лифтовой площадки. Числа успокаивали – маленькие острова порядка в океане хаоса.

Нет, – поправила она себя. Не хаоса. Порядка. Порядка, который мы не понимаем.

Лифт поднял её на поверхность. Двести сорок три секунды в обратном направлении. Дверь открылась, и Лейла вышла в вечер – прохладный, осенний, пахнущий палой листвой и далёкими горами.

Она остановилась у выхода и посмотрела на небо.

Звёзды только начинали проступать – сначала ярчайшие, потом всё более тусклые, пока небо не превратилось в бархатное полотно, усыпанное серебром. Она знала их все: Вега, Альтаир, Денеб – летний треугольник, запоздавший на сезон. Капелла на севере. Арктур на западе.

Паттерны, – подумала она. Даже здесь. Мы назвали их созвездиями, нарисовали между ними линии, придумали истории. Потому что не можем иначе. Потому что наш мозг создан, чтобы видеть связи.

Но что, если связи реальны?

Что, если мы видим их не потому, что проецируем, а потому, что они есть?

Она достала телефон. Набрала номер Дамира. Три гудка, потом – его голос, сонный, недовольный:

– Лейла? Всё в порядке? Уже поздно…

– Всё хорошо, – сказала она. И впервые за много дней почти поверила в это. – Я просто хотела сказать… я скоро вернусь. И расскажу тебе всё. Обещаю.

Пауза. Она слышала его дыхание – сначала неровное, потом более спокойное.

– Ты уверена? – спросил он.

– Нет, – честно ответила она. – Я никогда ни в чём не уверена. Но на этот раз… на этот раз, кажется, я что-то нашла.

Или что-то нашло меня.

Она не сказала этого вслух. Но мысль осталась – как один из тех паттернов, которые она видела повсюду. Связь, которую нельзя было игнорировать.

На следующее утро Вебер показал ей остальные данные.

Не только августовскую серию – всё, что накопилось за три года работы FCC-hh. Петабайты информации, сжатые в графики, таблицы, диаграммы. Лейла смотрела на них, и мир становился всё более странным.

Аномалии были везде.

Не в каждом наборе, не в каждом столкновении – но достаточно часто, чтобы это нельзя было списать на случайность. Пустоты в топологии данных. Периодические структуры в распределениях. «Лицо в шуме», как она это называла про себя – паттерн, который проступал, когда ты переставал искать и начинал просто смотреть.

– Когда это началось? – спросила она.

Вебер пролистал журналы.

– Первые признаки – май сорок пятого. Мы тогда подняли энергию до восьмидесяти ТэВ.

– А до этого?

– Ничего. Чистые данные. Стандартная модель работала идеально.

Лейла закрыла глаза. Восемьдесят ТэВ. Это было больше, чем любой коллайдер до FCC-hh – больше, чем LHC с его четырнадцатью терра-электронвольтами, больше, чем китайский CEPC с его шестьюдесятью.

Мы пробили какой-то барьер, – подумала она. Переступили черту. И теперь видим то, что было всегда – но чего мы не могли увидеть.

Или…

– Маркус, – сказала она, открывая глаза, – вы когда-нибудь задумывались… что, если это не мы видим их? Что, если это они видят нас?

Вебер посмотрел на неё.

– Кто – «они»?

– Я не знаю. – Она покачала головой. – Никто. Ничто. Просто… структура. Паттерн. То, что создаёт эти пустоты. – Она помолчала. – Может быть, когда мы достигли определённой энергии, мы… засветились. Как костёр в ночи. И теперь нас видно.

– Лейла… – Вебер вздохнул. – Это уже не физика. Это метафизика.

– Вся физика когда-то была метафизикой. – Она улыбнулась – криво, без веселья. – Атомы. Электроны. Кварки. Всё это начиналось как философские спекуляции. А потом мы находили способы проверить.

– И как вы предлагаете проверить это?

Лейла не ответила. Она не знала. Пока не знала.

Но знала одно: паттерн существовал. Не в её голове – в данных. В структуре реальности. В ткани пространства-времени.

Паттерн – не в данных, – поняла она внезапно. Мысль пришла ниоткуда, как вспышка света в темноте. Паттерн – это данные. Сама структура результатов является информацией.

Она встала так резко, что кресло отъехало и ударилось о стену.

– Лейла? – Вебер смотрел на неё с тревогой. – Что случилось?

– Я поняла, – сказала она. Голос звучал странно – чужим, далёким. – Мы искали паттерн внутри данных. Структуру в облаке точек. Но структура – это не часть облака. Структура – это само облако.

– Я не понимаю.

– Представьте текст. – Она начала ходить по комнате – привычка, которую не могла контролировать, когда мысли текли слишком быстро. – Мы ищем паттерн в тексте – повторяющиеся слова, фразы, грамматические конструкции. Но что, если паттерн – это не слова, а буквы? Не смысл, а форма? Не то, что текст говорит, а то, что он есть?

Вебер молчал. Его глаза следили за ней – туда-сюда, туда-сюда.

– Данные FCC-hh – это не описание реальности, – продолжила Лейла. – Это часть реальности. Фрагмент. И паттерн, который мы видим… – Она остановилась. – Это не паттерн в фрагменте. Это паттерн, который есть фрагмент.

– Вы хотите сказать, что данные – это… послание?

– Нет. – Она покачала головой. – Не послание. Послание предполагает отправителя. Интенцию. Желание сообщить. А здесь… здесь нет отправителя. Здесь только структура. Как кристалл. Как снежинка. Никто не «посылает» снежинку – она просто есть. И её форма – это не сообщение, а свойство.

– Свойство чего?

Лейла остановилась у окна. За стеклом – стена серверной, ряды мигающих огней. Машины, обрабатывающие данные. Данные, которые были частью чего-то большего.

– Свойство реальности, – сказала она тихо. – Свойство пространства-времени на масштабах, которые мы только начинаем исследовать. – Она обернулась к Веберу. – Маркус, вы знакомы с петлевой квантовой гравитацией?

– Поверхностно. Альтернатива теории струн, верно? Дискретное пространство-время, спиновые сети…

– Да. – Она кивнула. – Согласно LQG, пространство – не континуум. Оно состоит из мельчайших «квантов» – планковских единиц. Минимальная длина, минимальная площадь, минимальный объём. Ниже этого масштаба ничего нет. Не «очень маленькое» – ничего.

– И?

– И если пространство дискретно… – Она помедлила, подбирая слова. – Если оно состоит из конечного числа элементов… то оно – вычислимо. Понимаете? Его можно описать конечным количеством информации. Конечным числом битов.

– Вы намекаете на гипотезу вычислимой вселенной? Идею, что реальность – это компьютерная симуляция?

– Нет, – сказала Лейла. – Не симуляция. Симуляция – это модель, запущенная на чём-то внешнем. А здесь нет ничего внешнего. Реальность – это не модель вычисления. Реальность – это само вычисление. Процесс. И мы – часть этого процесса.

Вебер молчал. Его лицо было бледным, как у человека, который услышал что-то, чего не хотел слышать.

– Если вы правы, – сказал он наконец, – то что означают аномалии? Пустоты? Паттерны?

Лейла посмотрела на экран – на диаграмму с семью идеальными сферами пустоты.

– Я не знаю, – призналась она. – Но я хочу узнать.

Мне нужно узнать, – добавила она мысленно. Я не могу остановиться. Никогда не могла.

И в этом – проклятие.

И благословение.

В тот вечер она не вернулась в гостиницу. Осталась в серверной, глядя на данные, пока глаза не начали слезиться. Вебер ушёл в полночь – неохотно, с обещанием вернуться рано утром.

Лейла сидела одна, окружённая гулом машин, и смотрела на экран.

Чьё это? – думала она. Если данные – это информация, то чья? Если паттерн – это структура реальности, то кто её видит? Кто – или что – находится на другой стороне?

Вопросы без ответов. Её любимый вид вопросов.