Глава 4: Порог

Командный центр FCC-hh, 400 метров под землёй

Амара Диалло не верила в предчувствия.

Она верила в протоколы, в системы безопасности, в чёткие инструкции, написанные кровью тех, кто погиб до неё. Она верила в резервные генераторы и аварийные выходы, в защитные костюмы и дозиметры. Она верила в то, что можно измерить, взвесить, проверить.

Но сегодня утром, спускаясь в лифте на глубину четырёхсот метров, она чувствовала что-то. Не страх – страх она научилась контролировать давно, ещё в армии. Что-то другое. Как будто воздух стал плотнее. Как будто гора над головой давила сильнее, чем обычно.

Глупости, – сказала она себе. – Ты устала. Не выспалась. Вот и всё.

Двери лифта открылись, и она вышла в коридор – бесконечную перспективу белых стен и синих указателей. Знакомый маршрут. Знакомый гул вентиляции. Знакомый запах озона и машинного масла.

Но что-то было не так.

Она не могла сказать что.

Командный центр занимал помещение размером с небольшой ангар. Ряды мониторов, пульты управления, кабели, свисающие с потолка, как лианы в техногенных джунглях. В центре – главный экран, три метра на пять, сейчас показывавший схему коллайдера: синее кольцо на чёрном фоне, сто километров сверхпроводящих магнитов, закрученных в петлю под Швейцарией и Францией.

Людей было немного – дежурная смена плюс приглашённые. Амара насчитала двенадцать человек. Чёртова дюжина, если считать её саму.

Перестань, – приказала она себе. – Ты не суеверная.

Но число всё равно царапнуло.

Она подошла к своему месту – пульт у дальней стены, откуда просматривался весь зал. Позиция, которую она выбрала сама, когда её назначили главой службы безопасности. Позиция, с которой можно видеть всё и всех.

На соседнем пульте сидел техник – молодой парень с веснушками, имя которого она вечно забывала. Он кивнул ей:

– Доброе утро, мадам Диалло.

– Утро. – Она не добавила «доброе». Не была уверена.

– Готовы к большому дню?

– Я всегда готова.

Это была правда. Она всегда была готова – к авариям, к эвакуациям, к худшему. В этом была её работа. В этом был её способ существовать.

После Фукусимы другого способа не осталось.

Брат погиб восемь лет назад.

Жан-Пьер Диалло, инженер-ядерщик, тридцать два года. Он работал на Фукусиме-2 – новой станции, построенной взамен старой, с учётом всех ошибок прошлого. «Самый безопасный реактор в мире», – говорили в пресс-релизах. «Абсолютно надёжный».

А потом что-то пошло не так.

Амара до сих пор не знала деталей. Официальный отчёт был засекречен – «в интересах национальной безопасности». Всё, что ей сказали: авария, выброс радиации, семнадцать погибших. Жан-Пьер – среди них.

Она помнила звонок. Помнила голос в трубке – ровный, казённый, произносящий слова, которые не укладывались в голове. Помнила, как опустились руки, как телефон упал на пол, как мир сузился до точки.

И помнила то, что пришло потом. Не горе – горе было позже. Сначала – ярость. Холодная, чистая, как лёд.

Ярость на учёных, которые «просто хотели посмотреть, что будет». На инженеров, которые подписывали бумаги, не читая. На систему, которая ставила прогресс выше безопасности.

Она ушла из армии и пришла в ЦЕРН. Не потому что верила в науку – потому что хотела контролировать. Следить. Не позволить случиться снова.

«Вы ненавидите учёных», – сказал ей однажды директор ЦЕРНа, когда она в третий раз остановила эксперимент из-за нарушения протокола.

«Нет, – ответила она. – Я ненавижу тех, кто забывает, что они смертны».

Он не нашёлся, что ответить.

В девять утра прибыла группа.

Амара наблюдала, как они входят: женщина с азиатскими чертами лица – Лейла Нурманова, инициатор эксперимента; мужчина рядом с ней – муж, судя по тому, как он держался; ещё двое – Вебер и тот странный китаец с разными глазами, Юн.

Она изучила их досье заранее. Нурманова – бывший изгой, автор скандальной статьи об «апофении в данных». Вебер – педант, двадцать лет в ЦЕРНе, безупречная репутация. Юн – бывший семиотик, нервный срыв три года назад, сейчас – никто.

И муж. Дамир Нурманов. Инженер-энергетик. Никакого отношения к физике частиц.

Что он здесь делает? – подумала Амара.

Она встала, подошла к группе. Нурманова обернулась – её глаза были тёмными, внимательными, с тем особым блеском, который Амара научилась распознавать. Блеск одержимости.

– Доктор Нурманова. – Она не протянула руку. – Я Амара Диалло, начальник службы безопасности. Мы не встречались.

– Я знаю, кто вы. – Голос Нурмановой был ровным. – Вы та, кто остановила эксперимент «Гелиос» в прошлом году.

– Да.

– Почему?

– Потому что параметры отклонялись от нормы на ноль целых три десятых процента.

– Это в пределах погрешности.

– Это в пределах того, что мы считаем погрешностью. – Амара выдержала её взгляд. – Я не люблю допущения.

Нурманова чуть наклонила голову – жест, который мог означать что угодно.

– Вы будете пытаться остановить наш эксперимент?

– Если будут основания – да.

– А если не будет?

– Тогда я буду делать свою работу. – Амара посмотрела на мужа Нурмановой. – Он не должен здесь находиться.

– Он со мной.

– Это не объяснение.

– Это всё объяснение, которое вы получите.

Они смотрели друг на друга – две женщины, одинаково упрямые, одинаково уверенные в своей правоте. Амара чувствовала, как между ними натягивается что-то – не враждебность, но и не дружелюбие. Что-то похожее на уважение между противниками.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но он остаётся в зоне наблюдения. Не приближается к оборудованию. Не касается ничего.

– Договорились.

Амара кивнула и отошла. За её спиной Нурманова что-то сказала мужу – тихо, так что слов было не разобрать. Он ответил, и она улыбнулась – коротко, почти незаметно.

Они любят друг друга, – подумала Амара. – Это делает всё сложнее.

Она вернулась к своему пульту и стала ждать.

Подготовка заняла два часа.

Лейла наблюдала, как техники проверяют системы – одну за другой, методично, по протоколу. Детекторы. Магниты. Криогенное охлаждение. Системы сбора данных. Всё должно было работать идеально – или не работать вообще.

Вебер стоял у главного пульта, его пальцы летали по клавиатуре. Цифры и графики сменяли друг друга на экране – параметры пучка, энергия столкновений, ожидаемое распределение продуктов.

– Готово, – сказал он наконец. – Все системы в норме. Можем начинать.

Лейла подошла к нему. Посмотрела на экран – на синее кольцо коллайдера, на точку, где должны были встретиться пучки.

– Параметры соответствуют «карте»?

– Да. – Вебер указал на колонку цифр. – Энергия – девяносто восемь терра-электронвольт. Угол столкновения – ноль целых семь сотых градуса. Поляризация – левая циркулярная. Всё как рассчитали.

– Хорошо.

Она обернулась. Дамир сидел у стены, в стороне от основной группы. Их глаза встретились, и он улыбнулся – ободряюще, как улыбался двадцать лет. Она не улыбнулась в ответ. Не могла. Внутри было что-то другое – не страх, не волнение. Что-то похожее на предвкушение.

Сейчас, – подумала она. – Сейчас мы узнаем.

– Начинайте, – сказала она вслух.

Вебер нажал клавишу.

И мир изменился.

Первые сто тысяч столкновений не дали ничего.

Лейла смотрела на экран, где данные текли непрерывным потоком – графики, гистограммы, диаграммы рассеяния. Всё выглядело нормально. Стандартная физика. Стандартные результаты.

– Ничего, – сказал Вебер. Его голос был нейтральным, но Лейла слышала под ним что-то. Разочарование? Облегчение?

– Продолжаем, – ответила она.

Сто пятьдесят тысяч. Двести тысяч. Двести пятьдесят.

Юн стоял у окна – не настоящего окна, а экрана, показывавшего визуализацию столкновений. Вспышки света, разлетающиеся частицы, траектории, изогнутые магнитным полем. Красиво, подумала Лейла. Красиво и бессмысленно.

Может быть, мы ошиблись, – прошептал голос внутри. – Может быть, карта – это просто карта. Рисунок, который ничего не значит.

Триста тысяч.

– Подождите. – Голос Вебера изменился. – Посмотрите на это.

Лейла подошла к его пульту. На экране – диаграмма рассеяния, такая же, как сотни других. Но в центре…

В центре было что-то.

Не пустота, как раньше. Не аномалия в данных. Что-то… другое. Точка, которая не двигалась. Точка, которая была.

– Что это? – спросила она.

– Не знаю. – Вебер увеличил изображение. – Детекторы фиксируют… я не понимаю, что они фиксируют. Как будто в точке столкновения что-то осталось.

– Осталось?

– Да. – Он повернулся к ней. Его лицо было бледным. – Обычно после столкновения пространство… восстанавливается. Энергия рассеивается, частицы разлетаются, всё возвращается к норме. Но здесь… здесь что-то не так. Пространство не восстановилось.

Лейла смотрела на точку. На экране она была крошечной – пиксель, не больше. Но она чувствовала её. Так, как чувствовала паттерны в данных. Так, как чувствовала структуру в хаосе.

– Это «окно», – сказала она. – Мы создали «окно».

– Окно куда?

Она не ответила. Потому что не знала.

Амара увидела изменение раньше, чем поняла, что видит.

Показания датчиков – температура, давление, радиационный фон – оставались в норме. Но что-то в воздухе изменилось. Что-то неуловимое, как запах перед грозой.

Она встала. Прошлась по залу, проверяя системы. Всё работало. Всё было в порядке.

Тогда почему мне не по себе?

Она остановилась у пульта молодого техника. Он смотрел на экран – не на данные, а в сторону, на чашку кофе, стоявшую рядом с клавиатурой.

– Что-то не так? – спросила она.

– Я… – Он запнулся. – Мадам Диалло, посмотрите.

Она посмотрела на чашку. Кофе внутри… двигался. Не так, как двигается жидкость от вибрации или сквозняка. По-другому. Поверхность шла рябью – концентрическими кругами, расходящимися от центра.

– Что за…

– Это ещё не всё. – Техник взял чашку. – Потрогайте.

Амара коснулась керамики. Чашка была тёплой – нормально для свежего кофе. Но через секунду… она стала горячей. Потом снова тёплой. Потом холодной.

– Это невозможно, – сказала она.

– Я знаю. – Голос техника дрожал. – Оно… меняется. Само по себе.

Амара отступила на шаг. Посмотрела на главный экран, где Нурманова и Вебер склонились над данными. Потом – на точку в центре визуализации. Крошечную, неподвижную, неправильную.

Они что-то сделали, – поняла она. – Они что-то создали.

И это «что-то» было здесь. С ними. Внизу, под четырьмястами метрами камня.

Юн первым понял, что происходит.

Он стоял у экрана визуализации и смотрел на вспышки столкновений – привычное зрелище, которое видел десятки раз за последние недели. Но сейчас…

Сейчас он понимал.

Не видел – понимал. Траектории частиц, которые раньше были просто линиями на экране, теперь имели смысл. Он знал, почему они изгибаются именно так. Знал, какие силы действуют в каждой точке. Знал формулы, которых никогда не учил.

– Это невозможно, – прошептал он.

– Что? – Лейла обернулась к нему.

– Я… – Он замолчал, не зная, как объяснить. – Я понимаю. Физику. Квантовую механику. Я никогда этого не изучал, но сейчас… сейчас я знаю.

– Что именно?

– Всё. – Он посмотрел на неё, и его глаза – разноцветные, странные – были широко раскрыты. – Я знаю, как работает детектор. Я знаю, почему частицы ведут себя так, а не иначе. Я знаю… – Он схватил её за руку. – Лейла, я знаю, что такое спиновые сети. Я вижу их. Прямо сейчас. Структуру пространства. Она… она везде.

Лейла смотрела на него. Что-то холодное шевельнулось внутри – не страх, что-то другое. Узнавание.

Потому что она тоже чувствовала это.

Не так явно, как Юн. Не как знание, появившееся из ниоткуда. Но как… проясне́ние. Как будто всю жизнь она смотрела на мир через мутное стекло, а теперь стекло очистилось.

Паттерны были везде.

В расположении пультов. В движении людей. В потоках данных на экранах. Всё было связано – невидимыми нитями, невидимыми структурами. Мир был не хаосом, притворяющимся порядком. Мир был порядком, притворяющимся хаосом.

– Это «окно», – сказала она. – Оно… влияет на нас.

– Как?

– Не знаю. – Она посмотрела на точку в центре визуализации. – Но мы должны понять. Быстро.

Дамир заметил, что с женой что-то не так.

Она стояла посреди зала, и её глаза двигались – быстро, рывками, словно она пыталась охватить взглядом всё сразу. Её губы шевелились, как будто она говорила сама с собой.

Он встал. Подошёл к ней.

– Лейла?

Она не ответила. Не повернулась. Просто стояла и смотрела – в никуда и везде одновременно.

– Лейла! – Он положил руку ей на плечо.

Она вздрогнула. Обернулась. Её глаза были… странными. Не цвет – что-то в выражении. Как будто она смотрела на него издалека.

– Дамир, – сказала она. – Ты видишь?

– Что?

– Всё. – Она сделала жест рукой – широкий, охватывающий весь зал. – Структуру. Связи. Как всё соединено.

– Я не понимаю.

– Я знаю. – Она улыбнулась – странной, отстранённой улыбкой. – Ты не можешь понять. Ты – снаружи. А мы… – Она посмотрела на Юна, который стоял у экрана, его губы тоже двигались беззвучно. – Мы – внутри.

– Внутри чего?

– Внутри них. – Лейла повернулась к главному экрану, к точке в центре. – Мы всегда были внутри. Пространство – это ткань. И ткань – вычисляющая. А мы… мы – мысли. Паттерны в паттернах. Узоры на поверхности…

Она замолчала. Её глаза снова начали двигаться – быстро, беспорядочно.

Дамир почувствовал страх. Настоящий, животный страх. Не за себя – за неё.