Глава 4. Данные

Объект «Мохаве», Невада. Командный центр. 6 апреля 2036 года. День 23.

Он работал с полуночи.

Не потому что не мог спать – хотя и это было правдой. Просто данные с операции пришли в 23:40, и как только первый массив открылся на экране, спать стало физически невозможно. Не от волнения – от того, что данные говорили что-то конкретное, и это конкретное требовало немедленного внимания.

Командный центр в час ночи был почти пуст. Дежурный оператор у связного поста – молодой, с кофе, который он не пил, а держал для тепла. Один аналитик в углу, уже клевавший носом над планшетом. Сорокин занял центральный стол, развернул четыре экрана и начал.

Данные с гравиметра Макоа – первый массив. Данные с маяка B-1 за период операции – второй. Данные с маяка B-2, активированного в зоне, – третий. Показания оракула в командном центре – четвёртый.

Он смотрел на них одновременно, и они складывались в картину так же, как складываются в картину чертежи здания, если умеешь читать чертежи: не поочерёдно, не «сначала план, потом фасад», а разом – объём из плоских проекций.

Первое, что он увидел, было то, чего ожидал: флуктуирующие узлы в зоне реагировали на появление B-2. Нарастание показателей – концентрически, от точки установки маяка. Это совпадало с реакцией дня ноль: что-то в первичной сети замечало вмешательство.

Второе, что он увидел, военные аналитики пропустили.

Он понял это в 01:17, когда открыл временну́ю шкалу реакции и наложил её на схему первичных туннелей в секторе Альфа-7. Флуктуирующие узлы нарастали не одновременно – они нарастали последовательно, от периферии к центру, с постоянным интервалом в 4,3 секунды между каждым следующим узлом.

4,3 секунды.

Он сидел и смотрел на это число.

4,3 секунды – это была не случайная величина. Это было время, за которое сигнал распространялся по первичной сети в данном топологическом секторе. Он мог рассчитать это из параметров плотности туннелей, известных ему по предыдущим измерениям. Это было не совпадение.

Флуктуирующие узлы нарастали последовательно, с интервалом, соответствующим скорости распространения сигнала в первичной сети.

Как сигнал.

Сорокин встал, прошёл к кофемашине, налил кружку, вернулся к столу. Кофе он не пил – просто держал, как дежурный оператор. Смотрел на данные.

Сигнал в первичной сети – это не метафора. Это конкретная физическая интерпретация: когда появился маяк B-2, первичная сеть отреагировала не мгновенно и не хаотично, а последовательно. Сигнал прошёл от точки вмешательства по сети с измеримой скоростью.

Как электрический импульс по нервной ткани.

Он написал это в рабочем журнале и сразу зачеркнул – не потому что аналогия была неточной, а потому что она была слишком точной и он пока не был готов к тому, что из неё следовало.

Лучше – иначе.

Он написал: «Реакция первичной сети на появление нового узла (маяк B-2) представляет собой последовательную активацию смежных топологических узлов с постоянным временны́м интервалом (4,3 с), соответствующим скорости распространения в данной метрической конфигурации. Интерпретация: реакция носит системный, а не случайный характер».

Он смотрел на это. Потом добавил одно слово.

«Управляемый».

Потом зачеркнул и «управляемый» тоже. Управляемый – это означало намерение, а намерение – это был следующий шаг, к которому данных пока не хватало.

Он написал: «Системный».

Оставил.

В 07:30 пришёл Обиечина.

Не сам – сначала пришёл его ассистент, молодой человек с безупречной стрижкой, который сообщил, что доктор Обиечина хотел бы переговорить с Сорокиным в десять утра. Сорокин сказал: «Я могу сейчас». Ассистент удалился. Через четыре минуты пришёл Обиечина.

– Вы здесь с ночи, – сказал он. Не вопрос и не упрёк.

– Данные пришли в ноль сорок, – сказал Сорокин.

– Что-нибудь важное?

– Зависит от того, как определить «важное».

Обиечина взял стул с соседнего стола и сел – не напротив, а рядом, под одним углом к экранам. Это был тонкий жест: смотреть вместе, а не через стол. Сорокин отметил это и не стал делать выводов.

– Покажите, – сказал Обиечина.

Сорокин развернул временну́ю шкалу с наложенной схемой – ту, которую строил с часу ночи.

– Реакция первичной сети на маяк B-2, – сказал он. – Вот здесь – узел реагирует первым. Через 4,3 секунды – следующий. Через 4,3 секунды – следующий. – Он провёл пальцем по экрану, следуя за последовательностью. – Постоянный интервал. Не случайный. Это скорость распространения сигнала в данной конфигурации первичной сети.

Обиечина смотрел. Несколько секунд молчал – он умел молчать с выражением думающего человека, а не с выражением ждущего.

– Это означает, – сказал он наконец, – что реакция управляема.

– Это означает, что реакция системна, – поправил Сорокин. – Управляемость – это следующий шаг.

– В чём разница?

– Системная реакция может быть автоматической. Как термостат: температура падает – нагреватель включается. Не потому что кто-то принял решение. Потому что система так устроена.

– Хорошо, – сказал Обиечина. – И что нам даёт «системная» вместо «случайной»?

– Это означает, – сказал Сорокин, – что мы можем предсказывать реакцию. Если мы знаем конфигурацию первичной сети в данном секторе и знаем скорость распространения, мы можем рассчитать, через сколько секунд после появления маяка начнётся реакция и как она будет распространяться.

– Хорошо, – повторил Обиечина. Тем же тоном. – Это тактически полезно.

Сорокин посмотрел на него.

– Вы слышите «мы можем предсказать угрозу».

– А вы что слышите?

– Я слышу «мы можем понять механизм». – Сорокин повернулся к экранам. – Смотрите на паттерн. Не на скорость – на форму. Флуктуирующие узлы нарастали концентрически от точки вмешательства. Они не атаковали нас. Они реагировали на объект. На маяк B-2.

– Это атака на маяк.

– Или это ремонт.

Тишина.

– Объясните, – сказал Обиечина. Без интонации. Просто: объясните.

– Первичная сеть – это инфраструктура. – Сорокин говорил медленно, потому что хотел, чтобы каждое слово успело осесть отдельно. – Мы вставили в эту инфраструктуру посторонний объект – маяк. С точки зрения системы, это повреждение. Появился узел, которого не должно быть. Реакция системы – изолировать повреждённый участок. Восстановить целостность.

– Навроцки, – сказал Обиечина. Тихо.

– Да. – Сорокин не стал смягчать. – Туннель на день ноль – это был посторонний элемент в первичной сети. Реакция системы – закрыть.

– Тогда разницы нет: атака или ремонт – результат одинаковый.

– Разница огромная. – Сорокин, который обычно не повышал голоса, сделал это не голосом, а паузой перед следующей фразой – интонацией человека, для которого следующее предложение важнее предыдущих. – Если это атака – мы имеем дело с противником, который принимает решения атаковать нас. Если это ремонт – мы имеем дело с системой, которая нас не замечает. Которая замечает только повреждение.

– И тогда?

– И тогда вопрос не «как защититься от атаки». Вопрос – «как не выглядеть как повреждение».

Обиечина смотрел на экраны. Потом на Сорокина. Потом снова на экраны.

– Это интересная интерпретация, – сказал он. – Но она основана на одном наборе данных.

– Она основана на единственном наборе данных, который у нас есть.

– Именно поэтому нам нужен второй набор.

Сорокин понял, куда это ведёт, и остановился на секунду раньше, чем ответил.

– Следующая операция, – сказал он.

– Через пять дней. Как запланировано.

– Если моя интерпретация верна, следующая операция спровоцирует более сильную реакцию. Потому что системная реакция на повторное вмешательство – усиленная изоляция.

– Если ваша интерпретация верна, – сказал Обиечина спокойно, – мы это и увидим. И получим второй набор данных.

Это была логика, с которой нельзя было не согласиться по форме. И это было именно то, что делало её неприемлемой.

– Эмека, – сказал Сорокин. Первый раз по имени, хотя и не намеренно.

Обиечина чуть поднял бровь – единственная эмоциональная реакция, которую Сорокин от него видел.

– Там будут люди. В зоне. Если реакция сильнее – они в опасности.

– Они всегда в опасности, – сказал Обиечина. – Это их профессия.

– Это не аргумент.

– Это факт. – Обиечина встал. – Дмитрий. Ваш анализ зафиксирован. Я ценю вашу работу – без иронии, это действительно важные данные. Но операция продолжается по плану. Цель следующей выброски – именно получить второй набор данных в более агрессивных условиях. – Он взял свой планшет. – Если хотите, можете присутствовать на инструктаже.

Он ушёл.

Сорокин смотрел в экраны.

«Более агрессивные условия». Это был технический термин для: мы повторим то, что спровоцировало реакцию, и посмотрим, насколько сильнее она будет. Только в следующий раз в зоне будут не двенадцать, а, скорее всего, больше человек, с дополнительным оборудованием, с более длительным временем пребывания.

Он взял кофе – уже холодный, пил не замечая – и открыл расписание операций на экране.

Пять дней.

Звонок Бековой он планировал на вечер, но позвонил в полдень – потому что не мог ждать до вечера.

Задержка связи до Алма-Аты – 120 миллисекунд. Это было немного, но достаточно, чтобы разговор имел ту особенную пунктирную ритмику, которую он знал с детства: пауза после слова, пауза после ответа, ощущение что между людьми – пространство. Которое, в общем-то, и было.

Профессор Айгерим Бекова отозвалась через два звонка. Это означало, что она была у компьютера – она всегда была у компьютера, это было константой более надёжной, чем большинство физических законов.

– Дима, – сказала она. Голос в наушниках – ровный, без интонации приветствия: они работали вместе двенадцать лет и не тратили время на приветствия, когда был материал для разговора. – Я видела предварительный отчёт. Пятнадцать минут назад.

– Мой или официальный?

– Твой. Официальный читать неинтересно, там написано «технических отклонений не зафиксировано», что является неправдой.

– Ты смотрела на временну́ю шкалу реакции?

– Смотрела. – Пауза – 120 миллисекунд, плюс её думающая пауза, итого около полусекунды. – Четыре целых три десятых секунды.

– Да.

– Я проверила по двум независимым расчётам метрической конфигурации Альфа-7. Оба дают скорость распространения в диапазоне четыре-четыре целых пять секунд на узел. – Её голос не изменился, но Сорокин знал её достаточно: она не говорила это как подтверждение. Она говорила это как начало. – Ты уже думаешь то же, что я думаю.

– Скажи ты.

– Топологические автоматы.

Он закрыл глаза на секунду.

Топологические автоматы – это была математическая структура из теории клеточных автоматов, адаптированная для топологических пространств. Правила, по которым состояние каждого элемента сети определялось состоянием соседних элементов. Простые правила – сложное поведение. Как правила Конвея в «Игре жизни»: включён-выключен, на основе состояния восьми соседей. Ничего больше. Из этого – структуры, паттерны, то, что выглядело как намерение, но было только математикой.

– Первичная сеть, – сказал он.

– Первичная сеть работает по правилам топологического автомата. – Бекова говорила ровно, как читала лекцию. – Каждый узел реагирует на состояние соседних. Появился новый узел – посторонний – цепная реакция пошла по сети с постоянным интервалом. Не потому что кто-то принял решение. Потому что это правила системы.

– Это подтверждает «ремонт», а не «атаку».

– Математически – да. – Пауза. – С одним условием.

– Каким.

– Если правила системы не менялись. Клеточные автоматы могут адаптироваться – если структура достаточно сложная, правила могут эволюционировать в ответ на внешние воздействия. Если первичная сеть адаптивна – её реакция на повторное вмешательство может быть другой.

– Более сложной.

– Более сложной. Или более прямой. Зависит от правил адаптации, которых мы не знаем.

Сорокин смотрел в экран с временно́й шкалой. 4,3 секунды. Постоянно. Красиво, если бы не было страшно.

– Айгерим. Если это топологический автомат достаточной сложности – что ещё он может делать?

Пауза. Длиннее обычной.

– Дима, ты спрашиваешь меня, есть ли там сознание.

– Я спрашиваю, что может делать система с такими правилами.

– Это один и тот же вопрос, если система достаточно сложная.

Тишина в наушниках – 120 миллисекунд туда, 120 обратно, и между ними – голос из Алма-Аты, который говорил что-то очень простое и очень большое.

– Я предупреждала тебя в 2033-м, – сказала Бекова. Не укоризненно. Просто – как факт, который она произнесла однажды и теперь произносит снова, потому что он стал актуальным. – Мы не знали, что живёт в этих структурах. Ты не хотел останавливаться.

– Я знаю.

– Это не упрёк. – Пауза. – Ты бы всё равно не остановился. Я бы тоже не остановилась. Это было слишком красиво.

Это было правдой. Сорокин не стал отрицать.

– Мне нужна математика топологических автоматов адаптивного типа, – сказал он. – Всё, что у тебя есть по условиям адаптации правил и предсказуемым паттернам поведения при повторных воздействиях.

– Это несколько сот страниц.

– Пришли всё.

– Хорошо. – Ещё одна пауза – нетипичная для неё, немного дольше, чем задержка связи. – Дима.

– Да.

– Смотри на это как на задачу, а не как на войну. Войну можно только выиграть или проиграть. Задачу можно решить.

Сорокин посмотрел на расписание операций на экране. Пять дней.

– Я стараюсь, – сказал он.

– Стараться недостаточно. – Голос в наушниках был ровным, без сентиментальности. – Реши.

Связь отключилась. 120 миллисекунд в последний раз – и тишина, в которой остался только гул криосистем за стеной и холодный кофе на столе.

В 15:00 пришли данные от Бековой – архив на восемнадцать гигабайт математических материалов по адаптивным топологическим автоматам, с её пометками на полях и краткими комментариями, написанными так, как она всегда писала комментарии: точно, иногда криптически, один раз – с восклицательным знаком, который означал «посмотри сюда внимательно».

Сорокин открыл файл с восклицательным знаком первым.

Это была статья 2029 года – узкоспециальная, теоретическая, почти нечитаемая для неспециалиста. Бекова обвела кружком один абзац и написала на полях: «Посмотри на условие адаптации 3b».

Условие адаптации 3b: если внешнее воздействие на систему топологического автомата повторяется более одного раза с идентифицируемым паттерном, система может перейти от реакции типа «изоляция» к реакции типа «распознавание».

Сорокин прочитал это дважды.

«Распознавание». В математическом смысле это означало, что система начинала идентифицировать повторяющееся воздействие как отдельный класс объектов – не просто «повреждение», а «повреждение типа X». И реакция на «повреждение типа X» могла быть другой, чем реакция на неопределённое повреждение.

Более сложной. Или более прямой.

Он написал в рабочем журнале: «Условие Бековой 3b: при повторном вмешательстве с идентифицируемым паттерном – возможен переход от изоляции к распознаванию. Вопрос: что система делает с распознанным объектом?»

Потом написал: «Вторая операция – через 5 дней. Второе вмешательство с тем же паттерном. Идентифицируемым».

Потом закрыл журнал.

Он не пошёл к Обиечине второй раз. Не потому что опустил руки – потому что понял, что второй разговор будет иметь ту же структуру, что первый: он скажет «данные говорят одно», Обиечина скажет «операция продолжается». И это не изменится до тех пор, пока не изменятся данные.

Данные изменятся через пять дней.

Он открыл расписание операций и смотрел на него долго – не ища в нём ничего, просто смотрел. Колонка дат, колонка задач, колонка персонала. В колонке персонала на следующую операцию стояло «12+» – значит, не менее двенадцати, возможно больше.

Он закрыл расписание.

Взял кофе – уже третья кружка, и снова холодная, он так и не научился пить кофе вовремя, – и посмотрел на экран с временно́й шкалой реакции. 4,3 секунды. Последовательно. Постоянно.

Красиво, подумал он. Даже сейчас – красиво.

Потом подумал про Лукаша, который тоже видел в этом красоту. Который входил в шлюз медленно, методично, с гравиметром в левой руке.

Сорокин убрал кружку и открыл файл с условием адаптации 3b.

Пять дней.