ITRF

Лаврентьев слушал минут сорок. Артур говорил коротко, по существу, в три-четыре фразы за раз. Вера дополняла. На демонстрационной доске были выложены графики: бадарские первички, обработка через институтский центр, обработка независимая. Между двумя последними — четырнадцать с половиной метров, стоящие как стена.

Когда Артур закончил, Лаврентьев минут пять молчал. Потом сказал:

— Подождите.

Он встал, вышел из переговорной, закрыл за собой дверь. Сквозь стеклянную фрамугу было видно, как он идёт по коридору в сторону лестницы. Артур посмотрел на Веру.

— К Полонскому?

— Скорее, к Полонскому.

Лаврентьев вернулся через двадцать минут. Сел.

— Глебовна. Артур. Я только что был у Аскольда Викторовича. Я ему всё рассказал. Дословно. Он молчал, потом сказал три слова. Я их сейчас тебе передам, Глебовна, и я хочу, чтобы ты их услышала именно от меня, а не от него. Аскольд Викторович сказал: «Выровнять под ITRF».

В переговорной стало тихо. Артур посмотрел на доску. На доске зелёным фломастером был обведён прямоугольник с надписью «РСДБ Бадары, эпохи 12–20, корелляция собственная».

— И что это значит? — сказала Вера ровно.

— Это значит, что Полонский предлагает в качестве рабочего решения скорректировать выходные координаты «Перуна» на четырнадцать метров вниз, чтобы они совпали с международной сеткой, — сказал Лаврентьев. — Технически это делается одной поправочной матрицей, на уровне центра обработки. На пользователе никак не отразится. Координаты пойдут в ITRF, потребители получат то, что ожидают, никаких разговоров. А расхождение мы спокойно изучаем, и года через два, через три, аккуратно, тихо, через АН и через Минобрнауки, выходим с уточнением мировой модели.

— Через три года, — сказала Вера.

— Через три, через пять, как пойдёт. Глебовна, у нас сейчас не научный спор. У нас две вещи. Первая — система должна войти в штатный режим первого декабря. Через десять дней. Если ты сейчас выйдешь к потребителю с координатами, которые на четырнадцать метров не совпадают с привычными, — у тебя завтра все, кто работает с привязкой, начнут паниковать. От военных до кадастра. Кадастр у нас весь сидит в системе СК-2011, она привязана к ITRF. Ты понимаешь, что будет с кадастром, если он вдруг получит у новых заказов высоты на четырнадцать метров другие?

— Будет недоумение.

— Будет хаос. Объекты не пройдут привязку к старым картам. Дороги, объекты капитального строительства, нефтепроводы, газопроводы — всё, у чего есть высотный паспорт. Ты понимаешь масштаб?

— Понимаю, — сказала Вера.

— И вторая вещь. У нас система — про суверенитет. Это значит, что она не может с самого начала идти как «вот мы, и мы правы, а весь мир — нет». В первый раз так не делают. В первый раз делают тихо, корректно, в рабочем порядке. Покажем потенциальные расхождения экспертному сообществу через два-три года, когда у нас будут архивы, статистика, кросс-проверки с другими сетями. Тогда никто не сможет сказать, что мы выскочили на белом коне. А сейчас, если мы это вынесем, на нас весь мир будет смотреть как на… ну, как на тех, кто вечно меряет «в свою сторону». Понимаешь?

— Понимаю.

— И что ты об этом думаешь?

Вера сидела очень прямо. У неё в животе стояло холодное, маленькое и крепкое — то самое, что встаёт у неё всегда, когда она знает, что сейчас будет говорить твёрдо, и что от твёрдости этой никто, в том числе и она сама, не выиграет.

— Игорь Витальевич, — сказала она. — Я понимаю кадастр. Я понимаю экспертное сообщество. Я понимаю штатный режим первого декабря. Но я не подпишу акт о вводе системы с поправочной матрицей, которая прячет систематическое расхождение. Это не «временное решение». Это «никогда». Я по своему опыту знаю — то, что один раз спрятано в матрице, оттуда не достают.

— Глебовна.

— Я не подпишу.

— Глебовна, ты сейчас за Полонского решила.

— Нет, Игорь Витальевич. Я сейчас за себя решила. Полонский подпишет — это его право. Я лично — не подпишу.

Лаврентьев посмотрел на неё, потом на Артура. Артур сидел, глядя в стол. У Артура очень побелели пальцы на ручке, которой он что-то писал в блокноте.

— Артур, — сказал Лаврентьев. — А ты?

— Я тоже не подпишу, — сказал Артур, не поднимая глаз.

— Вы оба.

— Мы оба, Игорь Витальевич, — сказала Вера.

Лаврентьев откинулся в кресле. Закрыл ладонью глаза. Минуту так сидел. Потом убрал ладонь. Лицо у него было усталое, спокойное и не очень доброе.

— Ладно, — сказал он. — Я вас услышал. Я завтра буду у Аскольда Викторовича снова. Я ему передам вашу позицию. Я её буду формулировать по-своему, чтобы у него осталось пространство для манёвра. Но я её передам. До завтрашнего вечера ничего не делайте, никому не звоните, никому не пишите. К Поздняку — не подходить. По чату — молчать. Я понятно говорю?

— Понятно, — сказал Артур.

— Понятно, — сказала Вера.

— И вот ещё. — Лаврентьев помолчал, провёл ладонью по лицу. — Аскольд Викторович сегодня утром прислал мне одну ссылку. Хотел, чтобы я посмотрел до нашего разговора. Я не успел до — посмотрел после. Это новость про «Чанъэ-9». Как вы помните, у них на прошлой неделе на выходе к Луне промахнуло на тысячу двести метров. Так вот, в выводах рабочей группы CNSA, выложенных вчера ночью, написано — «причина расхождения остаётся в стадии изучения». В переводе с китайско-английского это значит, что они знают причину и не хотят писать. И Аскольду — Аскольду, Глебовна, — этого тоже хватило, чтобы понять, что мы тут не одни. Поэтому он мне говорит «выровнять под ITRF», но он внутри себя считает по-другому. Просто у него обязательства, у него сроки, у него Минобороны и Минэкономразвития, и у него один институт, который он держит в руках двадцать лет. Это я тебе говорю не как защиту Полонского. Это я тебе говорю как факт. У него мотивация — не конформизм. У него мотивация — система должна войти в режим. А правда — пусть полежит. Потом разберёмся.

— А если потом не разберёмся?

— Тогда ты ему это скажешь. Завтра.

Они вышли. В коридоре Артур остановился у окна. За окном уже стемнело. Из окна был виден внутренний двор института — заснеженный, с чёрными машинами на парковке, с фонарём в дальнем углу.

— Глебовна, — сказал он. — Я не пожалею потом, что я только что сказал?

— Пожалеешь.

— Тогда зачем я это сказал?

— Потому что иначе ты потом пожалеешь больше.

Артур кивнул. Они спустились к гардеробу. Гардеробщица бабы Тани уже выдавала пальто. Вера получила своё чёрное, надела, застегнулась. Вышла на Большую Грузинскую. Дождь к вечеру перестал, и асфальт начал прихватываться. Вера шла к метро, и думала, что у Полонского завтра, скорее всего, будет очень тихий, очень спокойный, очень убийственный разговор. И что после этого разговора она, скорее всего, ещё две недели будет работать в институте, а потом её отстранят от «Перуна». Это была не догадка. Это был расчёт по чистому здравому смыслу, и расчёт сходился с точностью до недели.

Но никакая поправочная матрица не сходилась.

На углу Зоологической у неё в кармане пиликнул телефон. Менделеев, по подписке, прислал свежее обновление по теме. Заголовок — английский: «ESA Lunar Gateway Module Three: launch postponed, technical reasons not specified». Под заголовком — автоматическая аннотация: «Третий модуль европейской лунной платформы, перенос с октября 2042 на второй квартал 2043. Официальная причина — "техническая верификация эфемеридных решений"». Ниже Менделеев услужливо предложил два связанных события: «Чанъэ-9: расхождение в финальной фазе» и «Ариан-7: отказ навигационного коридора при подготовке к старту, август 2042». Все три — с пометкой «низкий приоритет, для сведения».

Вера убрала телефон. Прошла ещё квартал. На следующем углу — табачная лавка с подсветкой; в её свете ей вдруг стало видно, что у неё дрожат руки. Не от холода. От узнавания. Что та чёрная линия, которая стояла у неё перед глазами с Бадар, — она стояла не только у неё. Она стояла у ESA, у CNSA, у NASA, у «Шэньчжоу-Гео», у поляков, у голландцев, у мюнхенцев. Стояла, и все молчали. Каждый по своей причине.

И, видимо, ровно сейчас, в ноябре сорок второго, у этой линии заканчивается терпение.

Архив П.

Полонский вызвал её во вторник в десять утра. Кабинет замдиректора по науке располагался на втором этаже, угловой, с окнами на бульвар и на двор. Большой письменный стол из карельской берёзы, кожаное кресло, два кресла для посетителей, шкаф с папками, портрет Менделеева на стене и большая фотография семьдесят пятого года: молодой Полонский, тогда младший научный, на полигоне в Капустином Яре, среди коллег, в брезентовом плаще. На фотографии Полонскому было двадцать шесть. Сейчас ему было шестьдесят семь.

Он встал, когда Вера вошла. Это было хорошо: значит, разговор будет серьёзным, но не уничтожительным.

— Вера Глебовна. Садитесь.

Она села. Он остался стоять, опираясь рукой о спинку своего кресла.

— Я не буду долго. Игорь Витальевич мне всё рассказал. И с вашей стороны, и с Артура Сергеевича. Я понимаю вашу позицию. Я её даже разделяю. Но я не могу её принять как руководство к действию. У меня — и не только у меня — есть обязательства, есть сроки, и есть понимание того, что система суверенной навигации не может сделать первый шаг с заявления о четырнадцатиметровой ошибке мира. Это политически невозможно. И технически — преждевременно. Вы со мной согласны?

— Я не согласна, что это преждевременно. Девять эпох — это два с лишним месяца стабильного систематического расхождения. Это не флуктуация. Это сигнал.

— Я не сказал, что это флуктуация. Я сказал, что для того, чтобы заявить ошибку у мира, у нас должно быть больше, чем «Перун». У нас должна быть независимая верификация — например, через расширенную сеть РСДБ, через гравиметрические миссии, через кросс-сравнение с другими современными референсными сетями. Этого у нас нет.

— У нас есть РСДБ. Бадары, Светлое, Зеленчукская — они подтверждают.

— Они подтверждают, что в нашей собственной обработке расхождение есть. Но обработка — наша. И сеть — наша.

— Аскольд Викторович, обработка стандартная. Программные пакеты — открытые. Алгоритмы опубликованы в международных журналах в восьмидесятых. Я могу взять обработчик «Бернезе» и пересчитать всё на нём. Получу то же самое.

— Возможно. Но «Бернезе» как раз и привязан к ITRF. Он считает в его системе. Вы получите то же расхождение, потому что у вас в выходе тот же ITRF.

— А «Чанъэ-9»? — сказала Вера тихо. — Вы тоже будете говорить, что у CNSA своя обработка и свой кривой выход?

Полонский долго смотрел на неё. Потом медленно сел. Это было ещё одним знаком: разговор перешёл на длительный.

— «Чанъэ-9», — сказал он, — это технический сбой, который у CNSA будут разбирать ещё полгода. Они напишут отчёт, они укажут шесть факторов, они засчитают расхождение на сумму этих шести. Геоцентрия туда не войдёт открыто. Может быть, в одной из шести строчек — «уточнение начального условия». Это всё, что вы найдёте в открытом отчёте. Так пишут отчёты в международной практике.