Скаттер

Институт стоял на Большой Грузинской. Пятиэтажное жёлтое здание середины пятидесятых, с колоннадой по фасаду и с двумя гипсовыми глобусами в нишах. Глобусы давно потеряли страны, обтекаемые контуры континентов размылись от московской копоти до состояния пятен на топографической карте. Вера каждое утро, поднимаясь по ступеням, бросала на левый глобус привычный взгляд — там, где должна была быть Гренландия, теперь располагалось узнаваемое пятно, формой похожее на грушу. На правом глобусе пятна не складывались ни во что. Это была её утренняя примета: если по левому глобусу читалась Гренландия — день будет рабочий, если нет — придётся напрягаться.

В понедельник, через три дня после пуска двенадцатого, Гренландии не было.

Лаборатория координатно-временного обеспечения занимала полуподвал и третий этаж. В полуподвале стояло железо: серверная стойка, климатика, шкафы с дисковыми массивами, бесперебойник на двести киловатт, два аварийных генератора у запасного выхода во двор. На третьем этаже — люди: четырнадцать человек, две комнаты с компьютерами, одна с демонстрационной доской и большим монитором, кабинет Лаврентьева, маленькая кухня с электрочайником и микроволновкой. В кухне всегда пахло растворимым кофе и чьим-то супом. Сегодня — гречневым, с тушёнкой.

Вера пришла без двадцати девять. Артур уже сидел за её столом, потому что у Артура свой стол был в углу, у окна, на проходе, и работать там было неудобно. За её столом — у глухой стены, спиной к двери, перед двумя гибкими OLED-панелями двадцать седьмого размера, из тех, которые институту выдали в тридцать восьмом году вместо старых стеклянных мониторов и которые с тех пор успели слегка пожелтеть по краям, — было тихо. Артур поднялся, освободил место.

— Доброе утро, Вера Глебовна.

— Доброе. Чай будешь?

— Я уже два.

— Ну тогда показывай.

Она положила сумку на пол, сняла куртку, повесила на спинку соседнего стула. Куртка была чёрная, длинная, до колен, с подкладкой; за восемь зим эта куртка проносилась на манжетах, и Вера каждую осень обещала себе купить новую, и каждую — не покупала. Под курткой — серый кашемировый свитер, стандартная её одежда на работе. Артур подождал, пока она сядет.

— Я выгрузил эпохи с двенадцатой по двадцатую. — Он показал на правый монитор. — Скаттер по высоте.

На мониторе была привычная картинка: горизонтальная ось — время, недели; вертикальная — высота приведённой опорной точки в метрах относительно среднего уровня. Поле графика расчерчено бледно-серой сеткой. По полю шёл не один график, а двенадцать — по числу спутников основного состава. Графики были разноцветные, тонкие, почти неразличимые. Все они колебались в коридоре плюс-минус десять сантиметров. Это было нормально. Это даже было хорошо.

Но на графиках было кое-что ещё. Поверх двенадцати тонких линий шла одна толстая, чёрная — средняя. И эта чёрная линия за последние девять недель ушла вверх на четырнадцать с половиной метров.

— Артур, — сказала Вера. — Это что у тебя за оси?

— Те же, что и были. Я ничего не менял.

— Ты приведение применял?

— ITRF-двадцать-восемь, последнее. Февральская версия.

— Покажи мне без приведения.

Артур кликнул пару раз, и чёрная линия исчезла. Остались только двенадцать тонких. Они колебались в плюс-минус десяти сантиметрах, как и положено, но только середина их облачка стояла не на нуле, а на четырнадцати с половиной метрах выше нуля.

— Вот, — сказал Артур. — Это в нашей системе координат. Без переприведения к ITRF.

— А когда переприводишь к ITRF?

— Тогда облачко сходит на ноль. Чёрная линия становится плоской. А в нашей системе она стоит на четырнадцати с половиной.

— То есть «Перун» в своём нулевом эллипсоиде даёт высоту на четырнадцать с половиной выше, чем тот же объект в ITRF.

— Да.

— И это держится девять недель.

— Девять. Стабильно. Скаттер по этой разности — три миллиметра в неделю.

— А Менделеев?

— Менделеев присвоил серии флаг «штатно». Я три раза перезапускал — три раза «штатно». У него в обучающей выборке нет случая, когда смещение по абсолютной высоте было бы значимым событием. В выборке только относительные сходимости в сети. Как только разность в сети — в пределах трёх сантиметров, у него всё зелёное. Что серединное облако ушло на четырнадцать метров — для него это просто «сместился сам ноль», и значит, он в эту тему вообще не лезет. Он тренирован не лезть.

Вера откинулась на спинку. Стул за её столом был старый, подаренный лет семь назад при переезде из соседнего корпуса, с прохудившейся обивкой и шатающимся подлокотником. Спинка под её тяжестью чуть подалась назад, и Вера оперлась о стену.

— Что мы делаем не так, — сказала она.

— Я думал, — сказал Артур. — Я перепроверил тропосферу. Не у нас. Я перепроверил ионосферу. Не у нас. Я переписал релятивистские поправки три раза, в разных подходах: и по Эддингтону, и по Шварцшильду, и тем поправочным методом, который Михайлов в две тысячи двадцать втором году. Ничего не меняется. Я перепроверил привязку к радиосети РСДБ — Бадары, Светлое, Зеленчукская, Верхневилюйск. Сходится. У наших антенн в РСДБ всё идеально.

— Ты к ним обращался?

— Нет, я взял публичные данные за последние шесть недель. Все они на наш ноль ложатся, на «перуновский».

— А на ITRF?

— На ITRF не ложатся. На четырнадцать метров уплывают. Те же четырнадцать метров.

Вера посмотрела на него. Артур был спокойный, бледный, сосредоточенный. У него было то лицо, какое бывает у людей, которые третий день думают над одной задачей и постепенно превращаются в эту задачу. Он не моргал лишний раз, не двигал руками без необходимости. Только поправлял очки указательным пальцем — длинным, тонким, бледным.

— Сядь, — сказала она.

Он сел.

— Артур. Если ты прав, то у нас одно из двух. Или вся наша сеть «Перун» имеет систематическую ошибку в четырнадцать метров. Или весь мир имеет систематическую ошибку в четырнадцать метров.

— Я понимаю.

— Что вероятнее, по твоему чистому здравому смыслу?

— Чисто по здравому — мы.

— Согласна. Поэтому делаем так. Сегодня и завтра ты идёшь по нашей цепочке. Ничего не пропускаешь. От бортовых часов до точки обработки. Меня интересует каждая константа, которую ты подставляешь. Я хочу видеть номер версии, дату, источник, имя ответственного. Это раз. Два — я беру РСДБ. Самостоятельно. По нашим первичным данным с антенн, не по обработанным. Это три дня. Берём ту же неделю, ту же эпоху, считаем независимо. Если у нас разойдётся с тобой — ищем у себя. Если не разойдётся — копаем дальше.

— А Лаврентьеву говорим?

— Пока нет.

Артур выдохнул. На секунду он стал моложе — лет на пять, на семь. Потом вернулся к тому возрасту, в каком был.

— Хорошо.

— И вот ещё что. Ты сейчас никому из соседних лабораторий не говоришь ни слова. Особенно — ребятам из эфемеридного отдела. Даже Поздняку. Ладно?

— Поздняку особенно?

— Поздняку особенно. Он добрый, он сразу к Лаврентьеву.

— Понял.

Артур ушёл к себе в угол. Вера осталась перед мониторами. Чёрная линия, которой больше не было на экране, осталась у неё перед глазами. Линия была ровная, спокойная, упорная. Никакой драмы. Никакого «вдруг». Сидела четырнадцать с половиной метров выше ноля и не сходила.

Вере вспомнилось, как в две тысячи двадцать первом она писала отчёт по диссертации, в котором обнаружила в данных одного из тогдашних спутников ГЛОНАСС странность по высотам — миллиметровый дрейф, не объяснимый известными ей моделями. Полтора месяца Вера билась над этим дрейфом, перепроверяла, считала и пересчитывала. В итоге выяснилось, что в одной из служебных программ при пересчёте координат был перепутан порядок матриц поворота. Ошибка стоила ей полутора месяцев и одной седой пряди. На защите диссертации научный руководитель спросил: «Что вы вынесли из этой истории?» Она тогда ответила: «Что виновата программа, а не природа.» Руководитель кивнул и сказал: «Это вы только теперь так говорите. До тех пор, пока вы не нашли матрицу, вы думали обратное.»

Вера думала про эти слова сейчас. Программа? Природа? Программа.

И всё-таки.

Она открыла внутреннюю переписку. В лаборатории кво шла отдельная закрытая тема, где обсуждались все нештатные сходимости. Она нашла письмо Артура от прошлого вторника — там, где он впервые написал «скаттер плывёт». Под письмом было два ответа. Первый — Поздняка из эфемеридного: «Артур, ты приведение делаешь? Делай приведение». Второй — самого Артура: «Делаю. Делается». На этом тогда закрыли. Вера тогда сама прочла письмо краем глаза, отметила про себя, и забыла. У неё была командировка в Юрьев-Польский на наземный калибровочный пункт, потом — двенадцатый «Перун» в Плесецке, и всё это неделю заслонило.

Сейчас она вернулась к этому письму. Перечитала. Поняла — нет, скаттер тогда плыл уже три недели. Артур писал в первый раз. Просто никто, в том числе она, не отнеслись всерьёз. И «Менделеев» тоже не отнёсся.

Вера встала, прошла на кухню. Налила в кружку кипятка из электрочайника, бросила пакетик «Гринфилд». Кружка была её собственная, с надписью «Аэрокосмические измерения, 2019, Звенигород» — память от семинара, на который её послали девять лет назад, когда она была ещё младшим научным. Кружка пережила два переезда лаборатории и одну её попытку выкинуть к чёрту весь институт.

У окна, у подоконника, на котором лежала жёлтая папка с бумажными распечатками, стоял Поздняк и ел йогурт ложкой из стакана. Поздняку было тридцать четыре, он был светловолосый, рослый, чуть полноватый, в свитере с растянутым воротом. Он работал в эфемеридном отделе уже шесть лет, считался добросовестным и негениальным, на семинарах задавал вопросы ровно те, которые от него ждали. Раз в полгода у него случался запой, после которого он на неделю исчезал, и Лаврентьев его покрывал; за это Поздняк был Лаврентьеву предан, как сторожевой пёс при чужой будке.

— Глебовна, — сказал он. — Слышал, в Плесецке была минус двадцать два?

— Минус двадцать два с ветром.

— У меня брат в Северодвинске, тоже жалуется. Говорит, в этом ноябре ещё ничего, в позапрошлом было минус двадцать восемь. — Он помолчал, поелозил ложкой по дну стакана. — Глебовна, а у Артура там что-то по двенадцатой эпохе?

— Какое там «что-то»?

— Ну, скаттер он писал. Я ему отвечал — приведение делай. Он ответил, что делает. Не закрылось, что ли?

— Закрылось. Просто график у него не сходится с прошлого месяца, мы добиваем.

— А я вот думаю, — Поздняк постучал пустой ложкой по стенке стакана, — у нас в эфемеридном такая же штука была в прошлом году, когда Менделеева подключали. Помните, у нас три недели всё плыло, потом выяснилось, что он коэффициенты приливной деформации брал в старой версии. Поправили, и встало.

— Помню, — сказала Вера. На самом деле она помнила другое: в эфемеридном тогда на трое суток встал расчёт, и Поздняк сначала во всём винил институтский кластер, потом Менделеева, и только на четвёртый день признал, что не обновил коэффициенты сам. — Я учту, спасибо.

— Если что — обращайся. Я в эту тему влез по-нормальному.

— Хорошо.

— Артур, — Поздняк понизил голос, будто Артур был рядом, хотя его не было, — он мне нравится, но он же ещё мальчик. Он у вас один в кво по молодёжи. Может, ему сложно, и он не говорит. Я бы заглянул, поговорил по-доброму.

— Не надо, Дима. Я сама с ним поговорю.

— Ну как скажешь.

Поздняк допил йогурт, выкинул стакан. Мимоходом тронул её локоть — лёгкое, доброжелательное прикосновение, после которого Вера отчётливо поняла, что молчать ему никак нельзя. Поздняк улыбнулся ей по-детски, открыто, и вышел.

В кухню зашёл Лаврентьев.

— Глебовна, ты здесь? Поедешь в Полонского после обеда? У нас секционное по двенадцатому.

— Поеду.

— Ну вот и хорошо. Поздняка возьму с собой. Пусть мальчик видит начальство.

— Игорь Витальевич, — сказала Вера. Она держала кружку у груди, как щит. — У нас по двенадцатой эпохе скаттер.

— Ну плывёт. У нас всегда что-нибудь плывёт.

— Не миллиметровый. Четырнадцать.

— Сантиметров?

— Метров.

Лаврентьев смотрел на неё с полминуты. Потом ровным голосом сказал:

— Сходимся в три, я тебе слово даю, разберёмся. До трёх занимайся своим делом и Полонскому ничего не говори.

— Хорошо.

— И Артуру скажи, чтобы помолчал.

— Уже сказала.

— Поздняк к тебе тут не подходил?

— Подходил. Спрашивал про скаттер.

— Что ты ему?

— Сказала «график не сходится».

— Молодец. — Лаврентьев прищурился. — Я с ним сегодня сам поговорю по-другому. Чтобы в следующие две недели у него своих гипотез не возникло.

Он развернулся и ушёл. Вера допила чай. Потом ещё минут двадцать стояла в коридоре, у окна, и смотрела на двор. Во дворе шёл мелкий мокрый снег — третий ноябрь, когда снег ложился позже обычного, — на полпути к земле обращавшийся в дождь. Двое из подвальной службы катили на тележке какой-то ящик, обвязанный плёнкой. Ящик был серый, ничем не примечательный. На плёнке — бумажка с номером накладной. Они катили его к боковой двери серверной. Вера смотрела на этот ящик и думала, что в нём, возможно, лежит новая железка для их же кво — какой-нибудь маршрутизатор, или резервный накопитель, или нейропроцессорная плата для бесперебойника. Эту железку поставят в стойку, она будет работать пять лет, потом её спишут, и катить её будут уже эти же двое из подвальной службы — но в обратную сторону, на свалку. Между этими двумя тележками — пять лет работы и три или четыре триллиона измерений, обработанных ею, Верой, и Артуром, и теми, кто будет здесь после них. Каждое измерение — с точностью до пяти сантиметров. Каждое — на четырнадцать метров неправильно. Или каждое — на четырнадцать метров правильно, а весь мир — не туда.

Она вернулась в кабинет, села за стол. На свежей закладке во внутренней почте лежало уведомление: ночной обзор отраслевой ленты, который ей готовил Менделеев каждый понедельник к десяти утра. Сегодня в обзоре первой строкой стояла странная новость, на которую Менделеев поставил флажок «низкий приоритет, для сведения». Заголовок был такой: «„Чанъэ-9“: расхождение в финальной фазе выхода на окололунную орбиту, миссия скорректирована вручную». Под заголовком — четыре строчки китайско-английского пресс-релиза CNSA. «При выполнении манёвра выхода на эллиптическую опорную орбиту ИСЛ зафиксировано расхождение прогнозируемой и фактической геоцентрической позиции на величину тысяча двести метров, превышающую расчётную трёхсигму. Манёвр выполнен по резервной баллистике с использованием ручного целеуказания. Аппарат на штатной орбите. Причина расхождения уточняется». Внизу — сухой комментарий аналитического агрегатора: «Техническое отклонение, нештатная ситуация уровня А-2. Не первая за последние тридцать шесть месяцев». И ссылка на список — три случая за три года, два из них с европейскими и индийским аппаратами, один с американским. Все списанные на «флуктуации эфемерид» и «неучтённые приливные эффекты».

Тысяча двести метров на лунном расстоянии. Если эту тысячу разложить по корню пути, получалось, что в начальном условии стояла ошибка порядка пары миллиметров в секунду по скорости. Что соответствует — она прикинула в уме, не вставая, — расхождению в начальной координате метров десять-пятнадцать.

Вера посмотрела на закладку. Потом — на закрытое окно, в котором не было больше графика, но за которым в её голове всё та же чёрная линия стояла на четырнадцати с половиной метрах. Совпадение, конечно. Совпадение раз. Совпадение два — это уже система. Совпадение три — это уже не совпадение.

Она открыла второе окно, нашла индекс ArXiv по геодезии за последний квартал, фильтр «ITRF / geocenter / discrepancy», добавила в подписку. Менделеев, ласково и услужливо, тут же предложил ей сводку из шести препринтов; пять — рутинные, шестой — ноябрьский, из Чжэцзянского университета, в соавторстве со Шэшаньской обсерваторией, под безупречно нейтральным заголовком «On the formal stability of geocenter realization in the era of regional reference networks». Авторы — Чжэн Ц., Лю В., Ли Чж. У Веры был тёплый, ровный знакомый по конференциям именно с третьим, Ли Чжаньхуном. Аннотация начиналась с фразы: «We discuss a hypothetical scenario in which a regional reference network operating with high precision would diverge systematically from ITRF».

«Hypothetical scenario». «Систематическое расхождение». Опубликовано двенадцать дней назад.

Вера добавила препринт в локальную папку. Закрыла Менделеева. Закрыла ArXiv. Посмотрела на левый монитор, на котором всё ещё стоял пустой график без чёрной линии. Чёрная линия снова возникла, незримо, у неё в голове. Двенадцать тонких поверх. Четырнадцать с половиной.

И где-то под Тибетом дрожало то, что нельзя было отсюда увидеть.

В три часа Лаврентьев заперся с ней и Артуром в маленькой комнате с демонстрационной доской. Артур развернул свой ноутбук, показал графики. Лаврентьев молча смотрел минут пятнадцать. Потом сказал:

— Артур, спасибо. Глебовна, запри тему. Поздняка из эфемеридного держим в стороне. Я Полонскому не докладываю, пока вы мне не скажете окончательно, у нас или не у нас. Сроки — две недели.

— Маловато, — сказала Вера.

— Меньше нельзя. Через две недели у Полонского доклад наверх по вводу системы в штатный режим. До этого момента «Перун» либо чистый, либо мы все молчим как рыбы. Я понятно говорю?

— Понятно, — сказал Артур.

— Понятно, — сказала Вера.

— Отлично. Я ничего не слышал, вы ничего не говорили. Идите.

Они вышли. В коридоре, у лестницы, Артур остановился.

— Две недели, — сказал он. — Это нормально?

— Это очень мало. Но это и не «выровнять под ITRF и забыть». Игорь Витальевич осторожный, но он не дурак. Он понимает, что если у нас есть ошибка, её надо найти. А если её нет — её надо доказать. Две недели у нас есть.

— А если за две недели не найдём?

— Тогда будет следующий разговор.

— Глебовна, я ещё одно. Я сегодня краем глаза прочитал у нас в ленте про «Чанъэ-9» — у них на выходе к Луне промах в тысячу двести метров.

— Я тоже прочитала.

— Это, по-видимому, не первый случай.

— Не первый.

— Но никто ничего не пишет.

— Никто ничего не пишет. Поэтому мы пишем сами. — Она помолчала. — Артур, не спеши. Мы ничего не пишем, пока я из Бадар не привезу подтверждение. Понимаешь?

— Понимаю.

Артур кивнул и пошёл к себе. Вера спустилась в полуподвал. В серверной было тепло — двадцать четыре градуса, как положено. В стойках мерно дышали процессоры. На одной из машин, на четвёртой полке снизу, шёл расчёт по её ночному заданию — независимое решение РСДБ за двенадцатую, тринадцатую и четырнадцатую эпохи. Расчёт обещал закончиться к утру среды.

Вера подошла к стойке, положила ладонь на алюминиевый бок шкафа. Шкаф был тёплый, гладкий, чуть-чуть вибрировал. Она постояла так минуту. Потом вышла.