Глава 2: Бабочка и гусеница

На третий день в убежище Анна обнаружила, что забыла, какого цвета было небо.

Не в абстрактном смысле – она помнила слово «голубой», помнила закаты над Копенгагеном, помнила, как Мия однажды спросила, почему небо не зелёное. Но само ощущение – взгляд вверх, бесконечность над головой, облака, плывущие куда-то за горизонт – это ускользало. Потолок жилого модуля был белым и низким, и каждый раз, поднимая глаза, Анна упиралась в него взглядом, как в стену.

Впрочем, это и была стена. Просто горизонтальная.

Утро начиналось в шесть – не потому, что кто-то решил, а потому, что система освещения имитировала естественный цикл, и в шесть ноль-ноль лампы начинали медленно разгораться, переходя от тусклого янтарного к холодному белому за сорок пять минут. Анна просыпалась на двадцатой минуте, когда свет достигал определённой интенсивности, – её биологические часы подстроились быстрее, чем она ожидала.

Эйдан просыпался позже. Или не засыпал вовсе – она не была уверена. По ночам, когда она выходила в туалет, его половина кровати часто пустовала. Он сидел в гостиной с планшетом для рисования, и экран бросал на его лицо мертвенный свет.

Дети адаптировались по-разному. Лео – методично: он составил расписание, выяснил, где находится библиотека (минус четвёртый уровень, секция C), и проводил там по четыре часа в день, читая всё, что мог найти о Санаторах, о вакцине, о радиационной биологии. Мия – судорожно: она цеплялась за Анну или за отца, боялась оставаться одна и просыпалась по ночам с криками от кошмаров, которые не могла описать.

– Там было что-то, – говорила она, прижимаясь к матери. – Что-то, что хотело меня изменить.

Анна гладила её по волосам и не знала, что ответить.

На пятый день Хенрик Дален созвал общее собрание.

Атриум заполнился людьми – все тысяча восемьсот обитателей убежища, и пространство, казавшееся просторным при первом взгляде, вдруг стало тесным. Анна стояла у края толпы, держа Мию за руку. Эйдан и Лео были где-то рядом – она видела макушку сына над морем голов.

Дален поднялся на импровизированную сцену – металлический помост у главного экрана – и поднял руку. Шум стих не сразу, но стих.

– Спасибо, что пришли, – начал он. Его голос, усиленный микрофоном, звучал ровно и спокойно. – Я знаю, что у всех много вопросов. Я постараюсь ответить на те, на которые могу.

Он нажал что-то на пульте, и экран за его спиной ожил. Карта мира. Те же красные точки, что и раньше, но теперь вокруг каждой – зелёный ореол. Вакцинированная территория.

– По нашим данным, распыление завершилось сорок два часа назад, – продолжил Дален. – Аэрозоль покрыл всю поверхность планеты. Концентрация наноструктур в атмосфере снижается, но всё ещё достаточна для… воздействия.

Кто-то в толпе выкрикнул что-то неразборчивое. Дален не отреагировал.

– Мы провели замеры. Наши фильтры справляются. Системы жизнеобеспечения работают в штатном режиме. Мы – в безопасности.

– На сколько? – Голос из толпы был чётким, резким. – На сколько хватит фильтров?

Дален помедлил. Анна видела, как он взвешивает слова.

– Фильтры рассчитаны на двадцать лет непрерывной работы при максимальной нагрузке. У нас есть запасные комплекты ещё на двадцать. Итого – сорок лет при условии, что атмосфера снаружи останется заражённой.

– А если не останется?

– Тогда дольше.

Шёпот прокатился по толпе. Сорок лет. Это было много – и мало. Много для человека. Мало для цивилизации.

– Нам нужен план, – сказал кто-то справа от Анны. Она повернулась.

Мужчина лет пятидесяти пяти, военная выправка, седые виски стрижены коротко. Его голос был негромким, но в нём была привычка командовать – люди вокруг расступились, давая ему пространство.

– Сидеть и ждать – не план, – продолжил он. – Это капитуляция.

– Командор Холин, – Дален кивнул ему с выражением, которое Анна не смогла прочитать. – Я ожидал, что вы захотите высказаться.

– Не высказаться. Предложить. – Холин шагнул вперёд, и толпа снова расступилась. – Вы все знаете, кто я. Для тех, кто не знает – двадцать пять лет в космических войсках, последние десять – программа глубокого космоса. Я знаю, на что способны наши технологии. И я знаю, на что они не способны.

Он повернулся к экрану, и Дален, помедлив, передал ему пульт.

– Вот что они не могут: развернуть гамма-всплеск. Остановить сверхновую. Защитить планету от излучения на протяжении тысяч лет. – Холин переключил изображение. Схема Солнечной системы, орбиты планет, пунктирная линия, уходящая куда-то за пределы экрана. – Вот что они могут: эвакуация.

Тишина. Абсолютная.

– Проект «Семенной фонд», – продолжил Холин. – Разработан ещё до контакта, на случай глобальной катастрофы. Корабль-ковчег. Криогенные камеры. Эмбрионы в заморозке. Автоматизированная система навигации, способная функционировать тысячелетиями.

– Куда? – спросил кто-то.

– Куда угодно за пределами зоны поражения. Проксима Центавра. Тау Кита. Любая система с потенциально обитаемыми планетами.

– А шансы?

Холин не дрогнул.

– Ноль целых двадцать пять сотых процента.

Гул голосов – возмущённых, недоверчивых, насмешливых. Холин ждал, пока он стихнет.

– Это больше нуля. Это больше, чем нам оставляют здесь, если всё пойдёт не так. – Он обвёл взглядом толпу. – Я не говорю, что это хороший план. Я говорю, что это единственный план, который не требует от нас перестать быть людьми.

– Единственный? – Новый голос, откуда-то из глубины толпы. – Единственный?

Люди расступились, и вперёд вышел другой человек – крупный, с густой бородой и глазами, которые горели чем-то, что Анна узнала не сразу. Потом узнала: вера. Та особая вера, которая не спрашивает и не сомневается.

– Командор забывает, – сказал человек, – что есть ещё один план. Божий план.

Холин скривился, но промолчал.

– Меня зовут Маркус Джонс. – Человек с бородой говорил громко, и его голос заполнял атриум, отражаясь от стен. – Многие из вас меня знают. Я был пастором в Далласе, потом в Осло. Я проповедовал тридцать лет, и я никогда не видел такого испытания.

Он повернулся к экрану, к карте с красными точками и зелёными ореолами.

– Они говорят, что спасают нас. Они говорят, что это вакцина. Но мы знаем, как называется то, что входит в человека и меняет его изнутри. – Пауза. – Одержимость.

Шёпот в толпе. Анна почувствовала, как Мия сильнее сжала её руку.

– Там, снаружи, – Маркус указал куда-то вверх, – ходят существа, которые выглядят как наши братья и сёстры. Они говорят нашими голосами. Помнят наши имена. Но внутри них – пустота. Пустота, которую заполнили чужие. Демоны из-за звёзд.

– Это не религиозное собрание, – перебил Дален. – Если вы хотите…

– Это собрание выживших, – отрезал Маркус. – И я говорю выжившим правду. Мы – последние настоящие люди. Мы – хранители человечности. И мы не имеем права сдаться.

Он замолчал, и в тишине его дыхание было слышно даже без микрофона.

– Моя жена, – сказал он тише, и что-то в его голосе изменилось. – Моя дочь. Они были снаружи, когда началось. Я разговаривал с ними вчера. По радио. Они… – Он запнулся. – Они говорят, что счастливы. Что любят меня. Но это не их голоса. Не их слова. Мою дочь зовут Сара, ей было шестнадцать. Она боялась пауков и любила шоколадное мороженое. Существо, которое называет себя Сарой, говорит, что страх – это болезнь, от которой её вылечили.

Анна смотрела на него, и что-то внутри неё – та часть, которая двадцать лет изучала человеческую боль в её клинических проявлениях – узнавало то, что видела: горе, превращённое в ярость. Ярость, ищущую выход.

– Они мертвы, – сказал Маркус. – Все, кто вдохнул эту заразу, – мертвы. То, что носит их лица, – это не они. И я клянусь: я отомщу.

Он развернулся и ушёл прежде, чем кто-либо успел ответить. Несколько человек последовали за ним – Анна насчитала семерых, прежде чем они скрылись в толпе.

Дален прокашлялся.

– Есть ещё вопросы?

После собрания Анна нашла тихий угол в рекреационной зоне – небольшое пространство с диванами и искусственными растениями, притворяющимися настоящими. Мия играла с другими детьми в каком-то подобии площадки на минус третьем уровне, под присмотром волонтёров. Лео исчез в библиотеке. Эйдан – она не знала, где.

Она сидела, закрыв глаза, и пыталась думать.

Холин и его ноль-целых-двадцать-пять-сотых процента. Маркус и его демоны из-за звёзд. Дален и его сорок лет автономии. Три плана – если их можно так назвать. Три способа не решать главный вопрос.

Потому что главный вопрос был не «как выжить». Главный вопрос был: что значит «выжить», если для этого нужно перестать быть собой?

– Доктор Ларсен?

Она открыла глаза. Перед ней стояла женщина средних лет – усталое лицо, собранные в хвост волосы, бейджик на груди с надписью «Медицинская служба».

– Я Карин Нильсен, – представилась женщина. – Главный врач убежища. Можно присесть?

Анна кивнула.

Карин опустилась на диван рядом – не слишком близко, на комфортной дистанции.

– Я читала ваши работы, – сказала она. – «Информированное согласие в условиях необратимых медицинских вмешательств». «Этические границы генной терапии». Ваша статья о праве на отказ от лечения…

– Это было давно.

– Это было актуально. – Карин помолчала. – Сейчас – ещё актуальнее.

Анна повернулась к ней.

– Вы о чём?

– О том, что рано или поздно нам придётся решать. – Карин говорила тихо, но внятно. – Что делать, когда фильтры начнут сдавать. Когда еда кончится. Когда кто-то заболеет чем-то, что мы не можем вылечить без внешней помощи.

– Вы думаете, это случится скоро?

– Я думаю, это неизбежно. – Карин посмотрела ей в глаза. – Сорок лет – это оптимистичный прогноз. Реалистичный – лет двадцать, если повезёт. А люди… люди не выносят неопределённости. Им нужны ответы.

– У меня нет ответов.

– Знаю. – Карин чуть улыбнулась – устало, без веселья. – Но у вас есть правильные вопросы. А это иногда важнее.

Она встала и протянула руку.

– Если захотите поговорить – мой кабинет на минус втором, секция A. Медицинский отсек. Я почти всегда там.

Анна пожала её руку – сухую, прохладную, врачебную.

– Спасибо.

Карин кивнула и ушла. Анна смотрела ей вслед и думала о том, что только что получила предложение о работе. Или о чём-то, что в новом мире заменяло работу.

Вечером – если «вечер» имел смысл в месте, где не было ни солнца, ни звёзд – Эйдан вернулся в комнату с пятнами краски на руках.

– Ты рисовал? – спросила Анна. Это был первый полноценный разговор между ними за два дня.

– Пытался. – Он прошёл в ванную, открыл воду. Порция – тридцать секунд, потом автоматическое отключение. – Дален выделил мне угол в техническом секторе. Стена. Два на три метра.

– И как?

Эйдан вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Его лицо было странным – не счастливым, не грустным, а каким-то отсутствующим.

– Не знаю, – сказал он. – Раньше, когда я рисовал, я видел что-то. Образ. Идею. Теперь я смотрю на стену, и там – пустота.

– Может, нужно время.

– Может. – Он сел на край кровати, не глядя на неё. – А может, я уже не художник. Может, художники не выживают в бункерах.

Анна хотела возразить, но слова не приходили. Она знала, что он не ищет утешения – он думал вслух, и ей оставалось только слушать.

– Маркус говорил сегодня, – продолжил Эйдан. – На собрании. Я слышал.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что он сумасшедший. – Эйдан наконец посмотрел на неё. – И я думаю, что он прав.

– Это противоречие.

– Нет. Это парадокс. – Он помолчал. – Его жена и дочь – мертвы. Не физически. Их тела ходят, дышат, говорят. Но те люди, которых он любил, – их больше нет. И он это знает. И он не может принять. Потому что принять – значит похоронить их, пока они ещё дышат.

Анна молчала.

– Я не хочу, чтобы ты меня хоронила, – сказал Эйдан тихо. – Пока я ещё дышу.

– Я не…

– Если я когда-нибудь… – Он запнулся, подбирая слова. – Если я изменюсь. Не добровольно – случайно, по принуждению, неважно. Я хочу, чтобы ты знала: это буду уже не я. И ты не обязана любить то, чем я стану.

Анна протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул – едва заметно, но она почувствовала.

– Эйдан…

– Не сейчас. – Он накрыл её руку своей. – Давай просто… не сейчас.

Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только гудением вентиляции. Потом Эйдан лёг и отвернулся к стене. Анна осталась сидеть, глядя на его спину, на вздымающиеся рёбра, на позвонки, проступающие под футболкой.

Она знала этого человека двадцать лет. Она не была уверена, что знает его сейчас.

На восьмой день Анна впервые посетила медицинский отсек.

Карин Нильсен встретила её у входа – в белом халате, с планшетом в руках, выглядящая так, будто не спала последние трое суток. Возможно, так и было.

– Доктор Ларсен. Рада, что вы пришли.

– Называйте меня Анна.

– Тогда я – Карин. – Она повела Анну вглубь отсека, мимо кабинетов и процедурных. – Хочу показать вам кое-что.

Они остановились у двери с табличкой «Лаборатория – доступ ограничен». Карин приложила ладонь к сканеру, и дверь открылась.

Внутри было холодно и пахло стерильностью. Вдоль стен – оборудование, которое Анна узнала лишь частично: микроскопы, спектрометры, что-то, похожее на секвенатор ДНК.

– У нас есть образцы, – сказала Карин. – Аэрозоль. Наноструктуры. Мы собрали их с внешней стороны вентиляционных фильтров.

Она подвела Анну к экрану, на котором вращалась трёхмерная модель – сложная геометрическая структура, похожая на оригами из молекул.

– Это – одна частица. Увеличение в двести тысяч раз.