— Это число на экране. Три разных набора данных, четыре разных реализации алгоритма.

— Я понимаю, что это число на экране. — Голос у него стал быстрее, не медленнее. — Именно поэтому я вам звоню, потому что это невозможно в термодинамическом смысле, но существует в данных, и я думал об этом последние два часа, и у меня есть гипотеза, и она, наверное, безумная, но...

— Говорите.

— Подождите. Мне нужно сначала сказать кое-что про сам паттерн. Вы смотрели его топологические характеристики?

— Фрактальная размерность около двух целых.

— Нет, не размерность. Числа Бетти.

Наоми на секунду остановилась. Числа Бетти — топологические инварианты, описывающие «дыры» в многомерных пространствах. Нулевое число Бетти: количество связных компонент. Первое: количество одномерных «петель». Второе: полостей. Они не менялись при непрерывных деформациях объекта — это было их суть и их полезность. Наоми использовала их в теоретических работах, но для анализа шумовых паттернов это был... нестандартный подход.

— Вы считали числа Бетти для паттерна в шуме? — спросила она.

— Да. Через персистентную гомологию. Это работает — я проверил на синтетических данных сначала. — Она слышала, что он встал — фоновый звук изменился, будто он начал ходить. — Наоми, у паттерна ненулевое первое число Бетти. Пять петель. Стабильных — они сохраняются на всех масштабах. Это не артефакт дискретизации, я проверил.

Пять одномерных петель. Незамкнутых — нет, замкнутых: петля по определению замкнута.

— Что это значит, по-вашему? — спросила она — не риторически, а потому что хотела услышать, куда он движется.

— Это значит, что объект не является простым. — Рами остановился — она слышала, что он остановился. — Вы помните, что я говорил про топологический язык? Про форму как носитель смысла?

— Помню.

— Это была не поэзия, — сказал он. — Ну, то есть была. Но теперь у неё есть число.

Наоми смотрела на свой лист с записями. На вопросительный знак после «Физический механизм».

— Рами, — сказала она осторожно, — нам нужно быть точными. Что именно вы утверждаете?

— Я утверждаю гипотезу, — сказал он, и в голосе у него было то, что она называла про себя «точностью без осторожности» — его особенная черта, которая одновременно делала его блестящим и иногда опасным. — Гипотеза следующая. Существуют системы — не обязательно биологические, не обязательно локализованные в пространстве — чьё сознание, или то, что функционально аналогично сознанию, является устойчивым паттерном в фазовом пространстве физической системы. Не в пространстве, а в фазовом пространстве. Аттрактором.

Наоми не ответила сразу.

— Продолжайте, — сказала она.

— Аттрактор — это устойчивая структура. Она не привязана к конкретной точке в обычном пространстве. Она привязана к топологии математического описания системы. — Он говорил чуть медленнее теперь — признак того, что формулировал на ходу, а не повторял готовое. — Такое существо не «живёт» где-то в конкретном месте. Оно существует в геометрии. И его «время» — не линейное. Ближе к эргодической мере: все состояния одновременно, с разными весами.

— Это очень сильное утверждение, — сказала Наоми. — С очень слабым основанием.

— Пока. Но смотрите. — Она слышала, что он снова начал ходить. — Если это так, тогда для такого существа тепловой шум в транзисторах — не шум. Это субстрат. Квантовые флуктуации везде одинаковы — в Женеве, в Пуне, в Оклридже — потому что физика одинакова. Это глобальный носитель, не зависящий от географии. Если существо умеет возмущать квантовые флуктуации — не сильно, не нарушая энергетический баланс, просто создавая корреляции, — оно создаёт сигнал в любой системе с достаточно чувствительными к шуму вычислениями одновременно. Без сети. Без физического канала в привычном смысле. Через квантовый субстрат.

— Гибридные чипы QH-7, — сказала Наоми медленно. — Они на несколько порядков чувствительнее к тепловому шуму, чем классические.

— Именно. — В его голосе было что-то похожее на облегчение от того, что она идёт следом. — До 2028 года этого канала не существовало. Теперь существует. Каждый QH-7 — это антенна, которую мы построили, не зная, что строим.

В кафетерии стало тише — за последние полчаса несколько человек ушли, и теперь Наоми была почти одна. Только у стойки кто-то наливал себе чай, не глядя по сторонам.

Наоми смотрела на экран ноутбука. На число минус три и семь, которое не могло существовать и существовало.

— Рами, — сказала она. — Что означает отрицательная энтропия в этой гипотезе?

— Это значит, что паттерн несёт информацию, — ответил он сразу, как будто уже думал об этом. — Не производит информацию — несёт её. Как... как уже закодированный сигнал. Хаос в этом случае является носителем, а не источником. Существо не порождает случайность — оно использует случайность как письмо. Пишет в шуме.

— «Пишет» в каком смысле? Каков алфавит?

— Топологические инварианты. — Он сказал это без паузы. — Числа Бетти. То, что не меняется при деформации паттерна — это и есть содержание. Не конкретная форма траектории — а её топологические свойства. Это язык, который принципиально устойчив к трансформациям носителя. Независимо от того, в каком именно процессоре появился паттерн — его топологическая сигнатура остаётся той же.

— Это объясняет идентичность паттернов в трёх системах, — сказала Наоми.

— Да.

Она замолчала. Не потому что сказать было нечего — потому что нужно было дать этому отстояться.

Гипотеза была красивой. Это было плохим признаком: красивые гипотезы притягивали к себе интерпретации, не дожидаясь доказательств. Она знала это за собой. Рами знал это за собой — и это его не останавливало.

— Вы понимаете, что это нефальсифицируемо в нынешнем виде, — сказала она. — Мы не можем отличить «паттерн несёт информацию» от «паттерн является информационно богатым артефактом случайного процесса» без дополнительного критерия.

— Пока нефальсифицируемо, — согласился он. — Но мы можем попробовать. Если паттерн является сообщением — он должен иметь структуру, которой нет в случайных аттракторах. Специфическую структуру. Не просто «сложный» — а именно такой, который невозможно получить без агента.

— Какую?

— Не знаю ещё. — Он не сказал это как признание слабости — скорее как описание следующего шага. — Но мне кажется, что если числа Бетти являются алфавитом, то грамматика должна существовать. Правила комбинирования инвариантов. И эти правила должны быть принципиально нечеловеческими — не потому что они сложные, а потому что они не последовательные. Не синтаксические в нашем смысле.

— Что значит «не последовательные»?

— Значит, что смысл не кодируется порядком элементов, — сказал он. — Это не предложение, которое читается слева направо. Это скульптура. Форма, которую нужно держать целиком, а не разбирать по частям.

Наоми почувствовала что-то — не мурашки, которые описывают в плохой прозе, и не озарение, которое показывают в кино. Что-то более тихое: ощущение того, что два куска информации, которые лежали в разных местах, оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Не соединились — просто обнаружили соседство.

— Вы сказали, — медленно произнесла она, — что их время ближе к эргодической мере. Все состояния одновременно.

— Да.

— Если их сознание не является нарративным — не развёртывается во времени как последовательность — то и их язык не может быть нарративным. Им не нужна грамматика порядка, потому что у них нет времени как стрелы.

— Именно, — сказал Рами — тихо, как будто она произнесла что-то, что он давно думал, но не мог сформулировать.

— Это делает перевод принципиально невозможным, — сказала Наоми. — Не технически сложным — принципиально невозможным. Наш язык кодирует смысл в последовательности. Их — в форме. Нет общего пространства.

— Нет общего пространства для прямого перевода, — поправил Рами. — Но форма воспринимается непосредственно. Мы видим числа Бетти. Мы можем работать с топологическими инвариантами математически. Это не перевод — это другой способ понимания. Не через значение, через структуру.

— Вы говорите, что контакт возможен без понимания содержания.

— Я говорю, что, возможно, у них нет содержания в нашем смысле, — сказал он. — Только форма. И форма — это всё.

Они проработали ещё три часа — Рами из Парижа, Наоми в пустеющем кафетерии. Это была странная совместная работа: не разделение задач, а параллельное мышление вслух, когда обе стороны одновременно строят и разрушают. Наоми набрасывала формальные определения — Рами немедленно находил граничные случаи, где они не работали. Рами предлагал интерпретации — Наоми разбирала их на минимальные компоненты и проверяла, что из них следует строго, а что только образно.

Ближе к пяти утра они дошли до следующего: гипотеза была сформулирована достаточно точно, чтобы стать рабочей моделью. Не теорией — рабочей моделью. Принципиально фальсифицируемой через одно ключевое предсказание: если паттерн несёт информацию, закодированную в топологических инвариантах, то между паттернами разных событий должна существовать систематическая связь через эти инварианты. Не случайная вариация — структурная. Словарь, пусть нечитаемый.

— Нам нужно больше событий, — сказал Рами. — Три события — это начало. Нам нужны десятки. Сотни.

— Сначала нужен доступ к данным, — сказала Наоми.

— Я поговорю с Раджешем. У него есть контакты.

— Официально это не пройдёт. Протокол 7.4.2.

— Неофициально, — сказал Рами. — Наоми, вы серьёзно думаете, что мы будем ждать четырнадцать рабочих дней с этим?

Она посмотрела на экран. На число минус три и семь. На пять петель в топологическом анализе, устойчивых на всех масштабах.

— Нет, — сказала она. — Не думаю.

За окном кафетерия начинало светать — не быстро, женевский рассвет был медленным, почти неохотным, как будто свет не торопился брать на себя обязательства нового дня. Наоми закрыла ноутбук и некоторое время сидела с закрытыми глазами. Усталость была, но не та, с которой хочется спать — та, при которой просто нужно побыть в тишине.

— Рами, — сказала она наконец.

— Да.

— Ваша гипотеза предполагает, что они пытаются с нами говорить.

— Или просто говорят, — сказал он. — Не обязательно нам. Просто — в пространство. Может, они не знают, что мы слушаем.

— Это меняет этику ситуации.

— Меняет, — согласился он. — Если они не знают, что мы их слышим, то мы подслушиваем. Если знают — они пытаются достучаться до глухих.

— Или, — добавила Наоми, — они давно слышат нас. А мы только что стали достаточно громкими, чтобы до них добраться.

Молчание.

— Это третий вариант, — сказал Рами тихо. — Мне нравится третий вариант меньше всего.

— Мне тоже.

Она открыла ноутбук и начала составлять список данных, которые нужно было получить. Методично, без спешки, одну строку за другой. За окном светало медленно и неохотно, и Женева постепенно становилась видна — сначала силуэты, потом детали, потом цвета.