– Прости меня, – прошептала она. – За всё, что будет. И за всё, чего не будет.

Мэйлинь не проснулась. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

Линь пошла наверх.

Вэй не спал.

Он лежал в постели, глядя в потолок, и когда Линь вошла, повернул голову.

– Я ждал тебя.

– Я знаю.

Она легла рядом – не касаясь, на своей стороне кровати. Между ними – несколько сантиметров пространства, которые казались бездной.

– Линь, – сказал Вэй. – Я должен кое-что сказать.

– Говори.

Он молчал долго – так долго, что Линь подумала: может, он передумал. Может, решил, что слова бесполезны, как она сама думала час назад.

Но потом он заговорил.

– Когда Чжаомин умер… – его голос был хриплым от ночного бдения. – Ты изменилась. Это было… как будто часть тебя ушла вместе с ним. Ты стала другой. Жёстче. Острее. Одержимой честностью, как будто правда могла искупить то, что произошло.

Линь молчала. Он говорил правду – ту правду, которую она знала, но не любила слышать.

– Я помню, как смотрел на тебя тогда, – продолжал Вэй. – И думал: это не она. Это кто-то другой. Кто-то, кто выглядит как моя жена, но внутри – что-то изменилось. Что-то фундаментальное.

– Я знаю, – прошептала Линь.

– Но я не перестал любить тебя. – Он повернулся к ней, и в тусклом свете она увидела его глаза – блестящие, мокрые. – Ту новую тебя, которая появилась после. С её острыми углами, с её одержимостью правдой, с её болью, которую она прятала под стихами. Я любил её. Люблю до сих пор.

– Вэй…

– Подожди. Дай мне закончить. – Он взял её руку – впервые за эту ночь. – Может быть, то, что будет завтра, – это то же самое. Может быть, ты изменишься, как изменилась тогда. Станешь кем-то другим. С другими углами, другой болью, другим способом видеть мир. И я… – его голос сорвался. – Я не знаю, смогу ли любить её. Ту новую. Но я хочу попробовать.

Линь повернулась к нему. Положила ладонь на его щёку – мокрую от слёз, которых он не замечал.

– Я боюсь, – сказала она. – Боюсь, что ты посмотришь на меня – на ту, которая вернётся – и не узнаешь. Не захочешь узнавать.

– Я тоже боюсь. Но… – он накрыл её руку своей. – Но ты всё равно идёшь. Потому что веришь, что это важно. Важнее страха.

– Да.

– Тогда я буду верить вместе с тобой. – Он придвинулся ближе, обнял её. – Я буду ждать. И когда ты вернёшься – кем бы ты ни была – я постараюсь. Изо всех сил.

Они лежали так – обнявшись, в тишине предрассветных часов. Линь чувствовала его дыхание на своей щеке, его сердцебиение под своей ладонью. Всё это – тепло, близость, ощущение другого человека рядом – скоро станет только памятью.

Или не станет ничем.

– Вэй, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты знал. Если бы у меня был выбор – настоящий выбор, без всего этого… я бы осталась. С тобой. С Мэйлинь. Я бы не…

– Я знаю.

– Но выбора нет. Не такого. И я…

– Я знаю, – повторил он. – Ты делаешь то, что должна. Это… это то, что я всегда любил в тебе. Ты не убегаешь от трудного. Даже когда это разрывает тебя на части.

– Я убежала однажды, – прошептала она. – С Чжаомином. Я выбрала молчание вместо правды.

– И ты никогда не простила себя за это. Поэтому теперь – идёшь. Потому что не можешь снова выбрать молчание.

Линь закрыла глаза. Он понимал – лучше, чем она думала. Лучше, чем она понимала сама.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Эти слова… они кажутся такими маленькими сейчас. Такими недостаточными.

– Они достаточны.

– Но они не говорят всего. Не говорят о двадцати годах, о каждом утре, когда я просыпалась рядом с тобой, о каждом споре и примирении, о том, как ты смеёшься над моими метафорами и я делаю вид, что обижаюсь…

– Они говорят всё это. – Он поцеловал её – легко, нежно. – Все слова – только переводы. Ты сама говорила. Перевод того, что слишком большое для слов.

– Да, – она улыбнулась сквозь слёзы. – Говорила.

– Вот видишь. Ты уже переводчик. Всегда была.

Они замолчали. За окном – рассвет, розовый и золотой, как на картинах старых мастеров. Птицы запели – сначала одна, потом другая, потом целый хор.

Новый день начинался.

Последний день.

Утро пришло слишком быстро.

Линь проснулась от солнечного луча на лице – яркого, настойчивого, не желающего позволить ей спрятаться в темноте. Рядом – пустое место: Вэй уже встал.

Она полежала ещё минуту, глядя в потолок. Обычный потолок, белый, с маленькой трещиной в углу, которую они собирались заделать уже много лет и всё никак не собрались. После её возвращения… если будет возвращение… заметит ли она эту трещину? Будет ли она значить что-то?

Она встала. Пошла в ванную – умыться, почистить зубы, сделать все обычные утренние вещи, которые делала тысячи раз и которые сегодня казались ритуалом прощания.

Вода была прохладной, бодрящей. Линь смотрела на своё отражение в зеркале – знакомое лицо, сорок два года жизни, морщинки у глаз, седые пряди в тёмных волосах. Это лицо скоро изменится. Станет… чем? Она видела изображения Хоралов, но они могли менять форму. Что будет с ней?

«Ты сохранишь внешность», – сказали ей в Женеве. – «Новый субстрат будет имитировать человеческое тело. Вы будете выглядеть как люди – чтобы облегчить контакт с теми, кто остаётся».

Имитировать. Выглядеть как.

Она отвернулась от зеркала.

На кровати лежал чемодан – почти пустой. Ей сказали брать минимум: одежду на несколько дней, личные вещи, которые важны. Всё остальное предоставят в клинике.

Она начала собирать. Футболки, брюки, нижнее бельё. Зубная щётка, хотя зачем она будет нужна потом? Маленький томик стихов Ван Вэя – любимый, зачитанный до дыр. Фотография семьи – она, Вэй и Мэйлинь на фоне озера, снятая два года назад, в счастливый день.

И тогда она увидела.

Под подушкой – край бумаги. Белый, чуть выглядывающий из-под наволочки.

Линь потянула.

Портрет.

Она смотрела на него – и не могла оторваться.

Это была она. Но не фотография, не цифровое изображение – рисунок. Карандаш, может быть, уголь. Мэйлинь рисовала её много раз, Линь видела эти портреты на стенах дочериной комнаты. Но этот был другим.

На нём Линь улыбалась. Не той вежливой улыбкой, которую она надевала для камер, а настоящей – той, которую Мэйлинь видела в редкие моменты, когда мать забывала о своих заботах и просто была счастлива. Глаза на портрете светились теплом. Морщинки у глаз казались не признаками возраста, а следами смеха. Всё лицо было живым, настоящим – таким, каким дочь видела её всё это время.

К портрету была приколота записка. Маленькая, написанная торопливым почерком Мэйлинь:

«Мам. Это ты. Такая, какой я тебя вижу. Такая, какой ты была. Возьми с собой. Чтобы помнила, какой была. И чтобы знала, какой я тебя люблю. Всегда. М.»

Линь опустилась на кровать. Прижала портрет к груди.

Слёзы пришли – тихие, горячие, бесконечные. Она плакала, как не плакала много лет – не сдерживаясь, не стесняясь, давая выход всему, что накопилось внутри.

Это ты. Такая, какой ты была.

Мэйлинь знала. Понимала – может быть, лучше, чем сама Линь. Понимала, что мать уходит, и та, которая вернётся, будет помнить, но не сможет чувствовать. И дала ей этот портрет – как якорь, как карту, как доказательство того, кем она была.

Чтобы помнила.

Линь вытерла слёзы. Аккуратно свернула портрет, положила в чемодан – между страницами книги Ван Вэя, чтобы не помялся.

Она возьмёт его с собой. В клинику, в капсулу, через все шестьдесят семь дней.

И когда проснётся – кем бы она ни была – она посмотрит на него и вспомнит.

Завтрак был тихим.

Они сидели втроём за тем же столом, что вчера, но без свечей и парадной скатерти. Обычный завтрак – рис (свежий, приготовленный Вэем), яйца, чай. Никто почти не ел.

– Мам, – сказала Мэйлинь. Её голос был хриплым от ночных слёз, но ровным. – Я хочу поехать с вами. В аэропорт.

– Конечно.

– И я хочу… – она замялась. – Я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось. Кем бы ты ни стала. Ты – моя мама. Всегда.

Линь протянула руку через стол, сжала ладонь дочери.

– Спасибо за портрет, – сказала она. – Он… он прекрасен.

Мэйлинь кивнула. Её глаза заблестели, но она удержала слёзы.

– Я рисовала его три ночи. Хотела, чтобы было правильно. Чтобы ты увидела себя… такой, какой ты есть для меня.

– Я увидела.

– И ты возьмёшь с собой?

– Возьму. Обещаю.

Вэй молчал, глядя в свою чашку. Потом поднял голову.

– Такси приедет через час, – сказал он. – Нам пора собираться.

Линь кивнула. Встала из-за стола.

Час. Шестьдесят минут обычного времени. Потом – аэропорт, самолёт, клиника.

Потом – ничего обычного. Никогда больше.

Сборы не заняли много времени.

Чемодан был почти готов. Линь добавила ещё несколько мелочей – шарф, который связала её мать много лет назад, маленький камень с берега озера Сиху, блокнот с недописанными стихами. Вещи, которые не имели практического смысла, но были частью её. Частью той, которая уходила.

Она стояла в спальне, оглядывая комнату. Кровать, где она спала с Вэем. Шкаф с её одеждой. Столик у окна, где она иногда писала по утрам. Всё это останется здесь, будет ждать её возвращения.

Вернётся ли она сюда? В эту комнату, к этим вещам?

«Да», – сказала она себе. – «Вернусь».

Но голос в голове – тот, который всегда говорил правду, даже когда она не хотела слышать – голос сказал: «Ты вернёшься. Но будешь ли ты – той, которая уходит?»

Она не знала.

Такси приехало вовремя – чёрный электрокар, бесшумный и эффективный. Водитель помог погрузить чемодан, и они поехали – Линь, Вэй и Мэйлинь, втроём на заднем сиденье, молча глядя на проносящийся за окном город.

Ханчжоу был таким же, как всегда. Высотки и старые кварталы, неоновые вывески и традиционные фонари. Люди спешили по своим делам, не зная – или не думая – о том, что происходило над их головами. Посланник висел на орбите, молчаливый и терпеливый. Комитет по Контакту готовился к следующему шагу. А она – поэтесса из Ханчжоу, мать и жена – ехала навстречу чему-то, что изменит её навсегда.

Мэйлинь взяла её за руку. Просто взяла – молча, крепко. Линь сжала в ответ.

– Мам, – прошептала Мэйлинь. – Когда ты вернёшься… ты узнаешь меня?

– Конечно.

– Нет, я имею в виду… по-настоящему. Не просто «это моя дочь». А… – она не закончила.

– Я буду помнить всё, – сказала Линь. – Как ты родилась. Как первый раз сказала «мама». Как рисовала каракули на стенах, и мы с папой делали вид, что сердимся. Как плакала, когда поранила коленку, и я целовала её, чтобы «боль ушла». Всё это – останется.

– Но ты не будешь чувствовать.

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда… – голос Мэйлинь дрогнул. – Тогда это будет как читать книгу о собственной жизни? Знать, что было, но не переживать?

Линь молчала. Мэйлинь была права – жестоко, точно права.

– Да, – сказала она наконец. – Может быть, так. Но… – она поискала слова. – Но я буду знать, что это важно. Что ты – важна. И я буду стараться… как-то… – она не нашла, как закончить.

– Заново научиться?

– Да. Заново научиться.

Мэйлинь прижалась к ней. Линь обняла её, чувствуя, как дрожит тонкое тело дочери.

– Я буду ждать, – прошептала Мэйлинь. – Каждый день. И когда ты вернёшься – я помогу. Буду рассказывать тебе… о нас. О том, как это было. Чтобы ты знала.

– Спасибо.

– И я буду рисовать тебя. Каждый месяц. Чтобы видеть, как ты меняешься. Чтобы помнить.

Линь закрыла глаза. Слёзы снова подступали, но она удержала их. Не здесь. Не сейчас.

– Ты – самая сильная девочка, которую я знаю, – сказала она. – И я горжусь тобой. Всегда горжусь.

– Мам…

– Что бы ни случилось. Помни это.

Машина остановилась. Аэропорт.

Прощание было коротким.

Они стояли в зоне вылета – Линь с чемоданом, Вэй и Мэйлинь напротив. Вокруг – люди, шум, объявления о рейсах. Обычный день в обычном аэропорту. Никто не знал, что здесь происходит что-то необычное.

– Пора, – сказала Линь.

Вэй шагнул к ней. Обнял – долго, крепко.

– Я буду ждать, – прошептал он ей на ухо. – Каждый день.

– Я знаю.

– И я постараюсь. Когда ты вернёшься. Постараюсь увидеть тебя. Ту, которой ты станешь.

– Спасибо.

Он отстранился. Его глаза были сухими, но Линь видела, чего ему это стоило.

Мэйлинь подошла последней. Обняла мать – быстро, яростно.

– Возвращайся, – сказала она. – Обещай.

– Обещаю.

– И не забывай портрет. Смотри на него. Каждый день.

– Буду.