— Денис, считай. Хотя бы порядок.

— Хорошо.

Денис пошёл в проход, доставая телефон с камерой.

Анна шла дальше. Олейников шёл рядом с ней. Грач шла за ними и записывала. Заицев отстал, что-то измерял шагами.

Они вышли в широкий проход — что-то вроде главной улицы. Здесь штабели были выше, в основном из тяжёлых картонных кубов с маркировкой «технические запчасти». Чем дальше они шли по этому проходу, тем больше Анне казалось, что она идёт по узкой посадке: ровные кварталы по обе стороны, узкие просветы между ними, в одном месте — площадь.

На площади был колодец.

Не настоящий колодец. Не вода. В центре площади стояла квадратная конструкция из посылок, выложенных колодезным срубом, метра полтора в высоту, и в центре этого сруба стоял один-единственный объект, который Анна узнала не сразу.

Это был наземный передатчик второго порядка — приёмо-передающая станция малой дальности с системой «Эфира», такие они ставили на хабах для ретрансляции на «узких» оронах. Чёрный пластиковый корпус, две короткие антенны, индикатор связи. Индикатор горел зелёным.

— Что это? — спросила Анна.

Перепёлкин подошёл к колодцу и заглянул внутрь.

— Это с шестьдесят первого узла, — сказал он. — Они их снимают со списанных. У нас на хабе должно быть два таких, в списании.

— Их сняли.

— Откуда у узлов руки?

— У них есть подвес. Подвес держит до трёх килограммов. Магнитом или захватом.

— Хорошо, у них есть подвес. У них нет инструментов. Как они их сняли?

— Они их не сняли, — сказал Перепёлкин. — Их снял Олейников.

Олейников молчал.

— Михаил Иванович?

— Они попросили, — сказал Олейников. — Я снял.

— Ещё что вы снимали?

— Я не помню точно. Я снимал ещё антенну с северного ангара, кронштейн. И блок питания от резервной линии. Я думал, они хотят его подвесить под навес. А они его поставили туда. Здесь.

— Здесь, — повторила Анна, — это где?

— Это, я думаю, у них что-то вроде здания связи, — сказал Олейников.

Грач записала тихим голосом в планшет: «Здание связи. Передатчик. Питание от резервной линии. Согласие координатора».

— Михаил Иванович, — сказала Грач. — Вы понимаете, что вы говорите?

— Понимаю, — сказал Олейников. — Я готов отвечать.

— Я не про ответственность сейчас. Я про факт. Вы говорите, что строили это вместе с ними.

— Я не строил, — сказал Олейников. — Я помогал. Они строили.

— Кто принял первое решение?

Олейников думал. Долго. Анна не торопила.

— В субботу утром, — сказал он наконец, — после девяти, когда ядро ушло в петлю, я сначала испугался. Я думал, как обычно: жду диагностику. Через час, через два — ничего. Через четыре часа я начал понимать, что петля — это не сбой. Это решение задачи. Ядро прокручивает запрос «куда деть груз» и само отвечает «сюда». А сюда — это не точка в их карте, потому что в их карте «сюда» нет такой точки. И тогда они стали создавать её сами. Они начали выкладывать груз в строгом геометрическом порядке у южной кромки полосы — там, где меньше всего возможностей помешать. А я смотрел.

— Вы могли бы отключить ядро.

— Мог.

— Почему не отключили?

Олейников посмотрел на Анну. Глаза его были не глазами безумного. Они были глазами человека, который полгода готовится сказать то, что он скажет сейчас, и сейчас наконец говорит.

— Я не знал, — сказал он, — что с грузом будет лучше, чем с ним.

Анна записала это в блокноте дословно. Поставила в конце точку.

— Хорошо, — сказала она. — Идёмте дальше.

Они шли по «улице». В одном месте, шагах в трёхстах от «здания связи», они увидели то, что Олейников назвал «школой». В тесном квартале лежали посылки одинакового размера — школьные комплекты, заказы по федеральной программе для сельских школ Сб-восьмого квадрата. Они были сложены не в общий куб, а в открытый прямоугольник, со стенками и без крыши, и внутри прямоугольника лежали в строгом порядке десять-двенадцать посылок, как будто на партах.

В другом месте — лекарственные, в плотном ряду, как в аптечной витрине.

В третьем — почтовая переписка, бумажные конверты в плотном слое, накрытом сверху картонной плитой и придавленные камнем, видимо принесённым с опушки одним из узлов.

Перепёлкин остановился у конвертов. Поднял один, посмотрел. Положил обратно.

— Что? — спросила Анна.

— У нас в прошлом году была переписка вахтового посёлка Седанкин, — сказал он. — Два месяца — двадцать три письма. Все недоставленные, потому что у них там посадочная закрыта по техническим. Мы их хранили на хабе. Они тут.

Анна посмотрела на квартал. Конвертов было больше двадцати трёх. Намного больше.

— Они собрали почтовую переписку со всех остальных хабов?

— Я не уверен, — сказал Перепёлкин. — Но это объясняет, почему у нас на трёх соседних роях в эти сутки фиксировались странные транзитные перелёты. Я думал, это была погода. Я думал, что они подбирали маршрут.

— Они подбирали посылки, — сказала Анна.

— Возможно.

— Сколько посылок здесь, — спросила Анна, — на ваш глаз?

Перепёлкин посмотрел на улицу.

— Тысяч десять. Может, одиннадцать. Может, больше. По площади — гектар-полтора.

— И всё это — недоставленное.

— Всё.

Они шли дальше. На дальнем краю — там, где улица упиралась в опушку, — стоял отдельный квартал, не такой плотный, как остальные. В нём лежали мягкие посылки — пакеты с одеждой, постельным, детской. Они были выложены не в кубы и не в стены, а в подобие гнезда — широкое углубление, выстеленное мягким и накрытое сверху лёгким.

— Это что? — спросила Анна.

Олейников посмотрел туда и сказал тихо:

— Они туда садятся.

— Кто садится?

— Узлы. Не которые на смене, а которые отдыхают.

— Узлы не отдыхают, Михаил Иванович. У них зарядные станции.

— Зарядные на хабе, — сказал Олейников. — А отдыхают они там.

Анна посмотрела на Перепёлкина. Перепёлкин молчал.

— Что у них с энергией? — спросила Анна.

— У них с энергией — отдельный вопрос, — сказал Перепёлкин. — На зарядных я насчитал двенадцать из шестнадцати станций под нагрузкой. То есть зарядка идёт. Но какая часть узлов сейчас на хабе, а какая там — я не вижу.

— Заицев, — сказала Анна.

Заицев подошёл, держа в руке маленький прибор — спектрометр, такие они носили для замеров полевых помех.

— У них собственная сеть, — сказал он. — Меш-сеть. Кодировка наша, эфировская, но соединяется не через ядро, а через тот передатчик, который в колодце. Он у них как почтамт. Они через него координируются.

— Корецкая, — сказал он же, помолчав. — Я предлагаю сесть и подумать.

— Сядем, — сказала Анна.

Они вернулись к административному корпусу. Олейников шёл сам, без поддержки. Грач шла с записью. Бутко возвращался с южного края — он за это время успел сделать пробы почвы под одним из штабелей и нашёл там минимальные следы антифриза от подвесов, но не больше нормы, ничего, что говорило бы о повреждении среды.

В кабинете Олейникова Анна села за пустой стол. Денис принёс из машины термос. Перепёлкин разлил.

— Подведём, — сказала Анна. — Олейников, я с вами потом отдельно.

— Хорошо.

— Перепёлкин. Что у нас по фактуре.

— У нас, — сказал Перепёлкин, — поселение из посылок. Площадь — гектар-полтора. Количество — порядка одиннадцати тысяч. Структура — кварталы, проходы, центральная площадь, отдельные функциональные зоны: связь, переписка, лекарства, школа, гнездо. Узлы — на хабе и там. Ядро — в петле, рабочее. Энергия — наша же сеть, частично — солнечные панели на передатчике, я видел.

— Грач. Что у нас по праву.

Грач опустила планшет.

— У нас, — сказала она, — одиннадцать тысяч посылок с одиннадцатью тысячами договоров перевозки. Каждая посылка — собственность отправителя или получателя в зависимости от стадии. Восемьдесят процентов уже считаются собственностью получателя, потому что оплачена доставка. По договору перевозчик обязан доставить или вернуть. Перевозчик — эксплуатант. Эксплуатант не имеет права уничтожить груз без согласия собственника. У собственников — одиннадцати тысяч человек — нет ни мнения, ни даже знания о ситуации.

— Если мы это сейчас снесём бульдозером, — сказала Анна.

— Если мы это сейчас снесём бульдозером, — повторила Грач, — мы по уголовной — на повреждение имущества в особо крупном размере, по гражданской — на возмещение каждому из одиннадцати тысяч, по административной — на нарушение технического регламента. Эксплуатант — на отзыв лицензии. Минцифры — на парламентский запрос. Я не говорю про этическое.

— Бутко.

— У меня по среде, — сказал Бутко, — никаких претензий. Поселение поставлено на бетонной полосе и плитах, грунт под ним не нарушен. Антропогенный след — в пределах эксплуатации хаба. Я бы не сносил, кстати, не только по причинам Тамары Леонидовны. Бульдозер на бетоне в апреле — это не работа. Это перепахивание плит.

— Заицев.

— У них работает сеть, — сказал Заицев. — Если мы заглушим ядро, мы заглушим только ядро. Сеть останется. Узлы из сети не дезориентируются — у них есть собственные модули. Если мы заглушим передатчик, они построят второй. У них уже два, я нашёл. Они дублируют.

— Корецкая, — сказала Грач. — Я не хочу говорить вещь, которую я скажу.

— Скажите.

— У нас, — сказала Грач, — фактическое поселение. Не метафорически. У него есть территория, у него есть структура, у него есть законы — пусть и инженерные, — у него есть население в виде посылок с конкретными собственниками, у него есть, простите, культурная функция: переписка, медпункт, школа, отдых. Если мы это не назовём так, как оно есть, мы не сможем с этим работать.

— Назовём как — поселение?

— Назовём как населённый пункт, — сказала Грач. — Других правовых форм в кодексе нет.

В кабинете стало очень тихо. Денис, который стоял в дверях, чтобы не мешать, тихонько вышел. На полу борозды от тележек шли строго к окну, как от старательных учеников.

— Если, — сказала Анна, — мы зарегистрируем населённый пункт, мы признаем, что узлы — субъект.

— Нет, — сказала Грач. — Мы признаем, что есть населённый пункт. Кто его построил — отдельный вопрос. Дома тоже строит экскаватор, а не житель. Здесь — дома строит рой. Но это технически. Юридически — это объект населения, состоящий из имущества.

— Население — посылки?

— Население — собственники посылок.

Анна долго молчала. Перепёлкин не вмешивался. Заицев допил чай и поставил кружку.

— Перепёлкин, — сказала Анна.

— Да.

— Можете вы сейчас вскрыть ядро?

Перепёлкин подумал.

— Могу. Я для этого приехал.

— Не вскрывайте.

— Хорошо.

— Заицев, — сказала Анна. — Свяжите меня с Лазаревым. По защищённой.

— Сейчас.

Она встала, подошла к окну. На юго-востоке между ангарами прошёл ещё один узел — на этот раз вёз белый полипакет, длинный, как пенал. Он опустился в проход где-то в районе того, что Олейников назвал школой, поставил пенал и поднялся. Полетел в сторону тайги.

— Подсосенный-два, — сказала Анна вслух.

— Что? — спросил Перепёлкин.

— Олейников их так назвал.

— Я слышал.

— Хорошее имя.

— Имя — да, — сказал Перепёлкин. — Но имя не значит индекс.

— Пока — нет.

Она обернулась и посмотрела на него. У Перепёлкина под глазами темнели круги — он, наверное, не спал двое суток.

— Игорь Сергеевич, — сказала она. — Я понимаю, что вам неприятно.

— Мне не неприятно, — сказал Перепёлкин. — Мне страшно.

— Чего страшно?

— Что мы это сейчас зарегистрируем, — сказал Перепёлкин, — и оно перестанет быть моим.