Глава 3. Подсосенный

Аэродром начинался узкой бетонной полосой, выложенной шестиугольными плитами, какие делали ещё в шестидесятые. Часть плит была разбита и заросла багульником, часть выглядела ремонтированной — серее, ровнее. На краю полосы стояло двухэтажное здание, бывший КДП, теперь — административный корпус хаба, и от него к ангарам шла подъездная асфальтированная дорога. Ангаров было два больших и три малых. Малые — наземные стартовые поля, бывшие капониры, переоборудованные под зарядные станции узлов. Большие — склад манифестов и ремонтный.

Вертолёт сел на полосу не у здания, а в стороне, ближе к опушке. Лётчик не глушил винт, пока все не выгрузились. Денис, который летел с ними, подвёз Бутко рюкзак.

— До административного — метров двести, — сказал Перепёлкин. — Идёмте пешком.

— Подождите, — сказала Анна.

Она стояла на бетоне и смотрела в сторону, противоположную административному корпусу. На юго-востоке, в том углу аэродрома, который примыкал к опушке тайги, в утреннем сером свете виднелось что-то, чему она сначала не нашла названия.

Это было ровное, плотное, низкое поле — высотой по пояс взрослому человеку, шириной, как ей показалось, метров двести и длиной во весь хвост аэродрома. Из этого поля торчали более высокие штабеля — местами по полтора, местами по два с половиной метра. Поле не было однотонным: оно состояло из правильных, выложенных рядами объектов разного размера, серых, бежевых, белых, иногда оранжевых, иногда тёмно-синих. С такого расстояния невозможно было различить, что это.

— Это что?

Перепёлкин посмотрел в ту сторону. На две секунды замолчал.

— Это не должно там быть.

— Я вижу, что не должно. Что это?

— Похоже на склад.

— Подсосенный склад где?

— Подсосенный склад — в северном ангаре, — сказал Перепёлкин. — Это не он.

Грач и Заицев тоже остановились. Бутко уже отошёл в сторону, к опушке, и наклонился над чем-то на земле — он всегда первым делом смотрел почву.

— Идём к административному, — сказала Анна, — и параллельно по дороге смотрим. По одной линии.

Они пошли. На асфальте под ногами были следы — узкие, ровные борозды, как будто здесь катали что-то на колёсиках в большом количестве. Местами борозды складывались в полукруги, местами шли строго прямо. Перепёлкин нагнулся, провёл рукой по одной из борозд.

— Тележки складские, — сказал он. — Наши, эфировские. Но их таких на хабе четыре, не больше.

— Тут следов от больше четырёх.

— Тут следов от десятков.

Дверь административного корпуса была приоткрыта. Анна зашла первой. В коридоре пахло пылью и слабо — горячим металлом, как у долго работающего сервера. На полу — то же: узкие борозды. Слева — пустой коридор, ведущий в комнаты технического персонала. Справа — кабинет координатора, табличка: «М. И. Олейников, координатор хаба».

Она постучала. Не ждала ответа, но из вежливости. Не ответили.

Дверь была не заперта. Анна толкнула её плечом — мягкая пружина уступила. Внутри было светло: высокое окно во всю стену, оно выходило как раз на тот юго-восточный угол аэродрома, где стояло «поле».

За столом сидел Олейников.

Он сидел в рабочем кресле, чуть откинувшись назад, левая рука на подлокотнике, правая на колене. Глаза были закрыты. Дышал ровно, тихо. Перед ним на столе горел монитор, на нём — стандартная карта роя с цветными пометками. На полу под столом валялась карточка с маячком — на длинном чёрном шнурке, в углу была видна красная мигалка.

— Михаил Иванович, — сказала Анна.

Олейников не открыл глаза.

— Михаил Иванович, — повторила она громче.

Он шевельнул губами, не открывая глаз.

— Перепись, — сказал он.

— Что?

— Перепись, — сказал Олейников. — Они проводят перепись. Я не мешаю.

Анна оглянулась. В дверях стоял Перепёлкин, за ним Грач. Грач переложила планшет под мышку и зашла, склонилась над Олейниковым, нащупала пульс на запястье. Молча показала большой палец Анне: жив, частит, но в норме.

— Он лекарства какие принимает? — спросила Грач.

— Я не знаю, — сказал Перепёлкин. — В личном деле было — давление.

— Михаил Иванович, — сказала Грач. — Тамара Грач, юрист из Минцифры. Вы меня слышите?

— Слышу.

— Откройте глаза, пожалуйста.

Олейников медленно открыл глаза. У него были светло-серые, чуть прозрачные, как у северных людей, и сейчас в них было выражение не удивления, а сожаления.

— Вы приехали, — сказал он. — Я понимаю.

— Михаил Иванович, что у вас здесь?

Олейников посмотрел в окно — точно туда, на юго-восток.

— Подсосенный-два, — сказал он. — Они его называют Подсосенный-два. По их манифестам. Я не вмешиваюсь. Я не хочу нарушить.

— Кто называет? — спросила Грач.

Олейников снова посмотрел в окно. На улице, в той же стороне, в воздухе, низко, между ангарами, прошёл один-единственный узел — небольшой грузовой БПЛА «Эфира», шестилопастный, серо-белый, с подвесом. Прошёл медленно, по прямой, остановился над одним из штабелей в дальнем конце, опустил подвес и снял с него небольшую коробку, аккуратно поставил её в ряд и поднялся. И ушёл — в сторону тайги, на восток.

Олейников проводил его глазами.

— Они, — сказал он.

— Вы можете встать? — спросила Анна.

— Могу.

— Тогда давайте на воздух. Игорь Сергеевич, поддержите.

Перепёлкин подхватил Олейникова под локоть. Олейников встал сам, прошёл несколько шагов, держась за стол, потом без помощи. На улице он постоял, дыша глубоко. Бутко вернулся со стороны опушки, подошёл к ним и встал в стороне.

— Михаил Иванович, — сказала Анна. — Покажите.

Олейников посмотрел на неё прямо. Глаза стали яснее.

— Покажу, — сказал он. — Но прошу: пока вы там — не трогайте ничего. У них правила. Они мне ничего не сделали. И они никому ничего не сделают, если их не трогать. Они занимаются своим делом.

— Каким делом?

— Они переписываются.

И Олейников, не объясняя больше, пошёл в сторону юго-восточного угла аэродрома, и комиссия пошла за ним.

Глава 4. Подсосенный-два

Чем ближе они подходили, тем точнее видно было, из чего сделано «поле».

Из посылок.

Сначала это было ясно по цвету и форме: серая гофрокартонная упаковка стандартного третьего размера, коричневая четвёртого, белая пластиковая полипакетная — отдельная россыпь. Потом, шагов за полста, стало понятно, что посылки сложены не штабелями, а кварталами — в строгих геометрических ячейках, с проходами между ними.

Проходов было два рода. Широкие — метра два с половиной, по которым могла пройти тележка, и узкие — сантиметров семьдесят, по которым проходил только человек, и то с трудом. Широкие шли с севера на юг, узкие — с востока на запад. На пересечениях проходов посылки складывались под прямым углом, оставляя свободный квадрат сантиметров пятьдесят на пятьдесят — как маленькую площадку.

В каждом квартале лежал свой тип груза. Анна заметила это сразу: в первом, ближнем к ним, — почти исключительно картон третьего размера, длинные продолговатые коробки. Во втором — белые полипакеты с мягкими наполнениями. В третьем — небольшие тёмно-синие термокейсы.

— Третий — это с реагентами, — сказал Перепёлкин тихо. — В Бодайбо отгружали по средам.

— А термокейсы?

— Это медицинские. Фельдшерские пункты.

— То есть всё, что они должны были доставить.

— Всё, что они должны были доставить, — сказал Перепёлкин, — и не доставили.

Бутко поднял с земли кусочек термокейса — отвалившийся уголок.

— Тепло держит. Содержимое, наверное, испорчено.

— Сколько они тут лежат?

— Если первый день молчания — суббота, — сказал Перепёлкин, — то максимум четверо суток. Внутри — гипотермические заряды на двое. Половина точно убита.

Они вошли в квартал. Грач, к удивлению Анны, шла последней и в этом квартале не доставала телефон. Она шла молча, держа руки в карманах пальто. Заицев, наоборот, остановился у первого штабеля и присел на корточки. Он рассматривал что-то на штрихкодах.

— Корецкая, — сказал он. — Тут любопытно.

Анна подошла. На штрихкоде было обычное служебное обозначение — индекс отправителя, номер манифеста, маршрут. Но рядом, тёмно-синим маркером, аккуратно от руки, была дописана ещё одна строка: «Кв.3-Р07-К12-Я04».

— Это что? — спросила Анна.

— Это адрес, — сказал Заицев. — Квартал три, ряд семь, квартал двенадцать, ячейка четыре. У них тут адресация.

— Маркером?

— Маркером, — сказал Заицев.

Перепёлкин подошёл, посмотрел.

— У узлов нет маркера, — сказал он. — У узлов есть электронная метка через NFC. Подписи могут быть только электронные.

— Это от руки.

— Я вижу.

— Олейников, — позвала Анна.

Олейников стоял шагах в десяти, на пересечении прохода. Он повернулся медленно. Анна показала на надпись.

— Это вы?

Он не сразу ответил.

— Они попросили, — сказал он.

— Кто?

— Они, — сказал Олейников. — Узлы. Шестьдесят первый и восемьдесят четвёртый. Они два раза подряд приземлились у двери и опустили подвес. Я подумал, что им нужен инструмент. Я вынес маркер. Они подняли подвес и улетели с маркером. Потом вернулись. У них в подвесе уже был маркер другой — старый, склеенный изолентой. Они посадили старый рядом. Я понял, что это просьба. Я писал, что они показывали. Они показывали свою адресацию.

— Показывали как?

— Висели над штабелем и моргали грузовым светом. Я ставил коробку, они моргали в определённом ритме. Я понял, какая цифра.

Грач, наконец, достала планшет — медленно, как будто извинялась, что нарушает. Включила запись. Олейников не возразил.

— Михаил Иванович, — сказала Грач, — вы это понимаете, что произошло?

— Понимаю, — сказал Олейников.

— Что произошло?

— Они построили поселение.

— Кто построил?

— Узлы. Ядро. Они вместе. Я думаю, в основном ядро. Я думаю, ядро в субботу утром решило задачу.

— Какую задачу?

— Что делать с грузом, который нельзя доставить.

Анна сделала шаг назад. Она это уже думала в вертолёте, не доверяя своей же мысли. Сейчас её мысль ей возвращали с земли.

— Какой груз нельзя было доставить?

— У них в субботу было около двух тысяч активных манифестов, — сказал Перепёлкин. — Из них примерно триста — на адреса, которые в эту распутицу временно нерабочие. Грунтовки распущены, посадочные площадки фельдшерских пунктов мокрые, у нас процедура — если три подряд попытки приземления неуспешны, груз возвращается на хаб. На хабе — буфер. Буфер у нас в северном ангаре, на двести двадцать позиций.

— А двух тысяч — нет.

— Двух тысяч у нас нет.

— И что было дальше?

— Дальше, — сказал Перепёлкин, — у нас в протоколе есть пункт. Шесть-четырнадцать. «При невозможности промежуточного хранения и невозможности доставки в установленный срок система обязана обеспечить сохранность груза с приоритетом физической целостности перед сроком». Это вписано после истории в Норильске в тридцать девятом, когда рой бросил груз в озеро. С тех пор у узлов в коде есть строгий запрет на отказ от груза.

— И что они сделали?

— Они построили хранилище.

— Из чего?

— Из груза. Из самого груза. Тяжёлые и устойчивые — в основание, лёгкие — наверх, термочувствительные — под навесы из плотных, медицинские — в группу, реагенты — в группу, бумажная переписка — в группу. По типам. Они организовали груз так, чтобы он сам обеспечивал сохранность.

— Двадцать четыре часа.

— За двадцать четыре часа они выложили четыре с половиной тысячи позиций.

— Сколько сейчас?

— Сейчас, — сказал Перепёлкин, — я не знаю. Считать надо.

— Считайте.

Перепёлкин обернулся к Денису, который шёл за ними в стороне.