Глава 1. Камеральная

Понедельник у Корецкой начинался с распечатки. Принтер в углу кабинета грел воздух так же, как шесть лет назад, когда её перевели сюда из управления связи, и так же пах нагретой пластмассой. Анна положила на стол две стопки: налево — сводки по двенадцати роям центрального округа за неделю, направо — приложения с расхождениями. Расхождений было двадцать четыре. На каждом она ставила галочку синей пастой и помечала букву: «Т» — техническое, «П» — процедурное, «Х» — хозяйственное. «А» — аномальное — за две недели не стояло ни одной.

Это её устраивало.

— Корецкая, ты тут.

Через приоткрытую дверь заглянул Тутаев, сосед по коридору, инженер-протоколист с шестого отдела.

— Тут.

— Чай будешь?

— Не буду, — сказала она, не поднимая головы. — Сегодня не буду.

Тутаев исчез. Анна вернулась к сводкам. Рой «Эфир-Логистики» по квадрату «Сибирь-восемь» отчитывался корректно: триста двенадцать узлов в работе, четыре на профилактике, потери груза за неделю — ноль, опоздания свыше шести часов — два случая, оба объяснены метеорологическим архивом. Под сводкой стояла подпись координатора хаба «Подсосенный»: М. И. Олейников. Анна знала его в лицо — два года назад они вместе сидели на курсах по новой редакции протокола. Невысокий, в очках, говорил тихо, отвечал точно.

Через час Анна закрыла последнюю папку и принялась за чай, который уже остыл. По стеклу шёл косой московский дождь, неярко, апрельский. В коридоре кто-то прошёл, остановился, шагнул назад.

В кабинет вошёл Лазарев. Заместитель руководителя управления, начальник её отдела, человек, у которого ей не приходилось бывать в кабинете больше трёх раз за карьеру. Он не сел.

— Анна Дмитриевна, через двадцать минут у меня. С блокнотом.

— Что у вас?

— Через двадцать минут, — повторил Лазарев и закрыл за собой дверь.

Корецкая посмотрела на свой блокнот. Тонкий, серый, в клетку — таких она брала на ярмарке канцелярии по тридцать рублей в пачке. У неё было семьдесят восемь использованных, аккуратно подписанных по корешку: годы, кварталы, индексы дел. Семьдесят девятый она открыла на первой странице, надписала дату — пятнадцатое апреля две тысячи сорок второго — и вышла из кабинета.

В приёмной Лазарева сидел молодой человек, которого она не знала. Тёмная курточка, на коленях планшет, лицо незапоминающееся. Из открытой двери кабинета слышался голос Лазарева — он говорил по телефону, и его обычная сдержанная интонация была убрана.

— Я не буду ставить там вертолёт, пока вы не подтвердите коридор, — говорил Лазарев. — Меня не интересует, кто что подписал в среду. Меня интересует, что я подпишу сегодня. Если узлы не сели на хаб — это не моя зона. Это ваша зона. — Пауза. — Хорошо. Хорошо. Я перезвоню.

Из кабинета он вышел в коридор и поманил Корецкую.

— Заходите.

На стене у Лазарева висела карта роёв страны. Не служебная, рабочая — с пометками маркером. Она знала на ней почти каждый квадрат. Сейчас её внимание привлекло одно место: восточнее Иркутска, между двумя обычными зонами, белело пятно с косой штриховкой и красным маркерным крестиком. На штриховке стояло: «Подсосенный».

Лазарев сел и показал ей кресло напротив.

— Корецкая, у нас аномалия. По всем формальным признакам — категория «А». В сводке за прошлую неделю «Эфир» отчитался норма, на этой не отчитался вовсе. Вчера у них перестал отвечать координатор. Сегодня ночью пропала связь с тремя оронами по квадрату.

— Сколько узлов в воздухе?

— На утро было двести четырнадцать. Сейчас не знаю.

— А наземные?

— Хаб не отвечает.

Корецкая открыла блокнот. Поставила сверху: «Подсосенный, кв. Сб-8».

— Олейников?

— Олейников не выходит на связь со вчерашнего обеда. Жена звонила в эксплуатант, эксплуатант звонил нам. Мобильная связь у них там — узкая, сами знаете.

— Что в зоне?

— Тайга, — сказал Лазарев. — В зоне тайга. Ничего больше.

— До хаба сколько от дороги?

— Сорок два километра по грунтовке, потом семь по просеке. Грунтовка распущена, ехать можно после третьего мая, не раньше. До этого — вертолёт.

— Вертолёт ваш?

— Министерский. Согласован сегодня. Завтра в пять утра вылет из Иркутска. Я вас прошу собрать команду.

Анна посмотрела на маркерный крестик. Подсосенный был один из старых хабов — бывший военный аэродром, переданный в две тысячи тридцать восьмом «Эфиру» под наземную базу. Зона ответственности — четыре района, шестнадцать населённых пунктов, в основном вахтовые посёлки и редкие сёла. Грузопоток — на пределе нижней рентабельности, поэтому туда и поставили рой. Других вариантов доставки в распутицу там не было.

— Состав комиссии? — спросила она.

— Вы — ведущий. От эксплуатанта — Перепёлкин. От Минцифры — Грач. От Росприроднадзора — Бутко. От нас — Заицев, связист. Если потребуется, добавим. Молодой человек в приёмной — Симонов, он от пресс-службы, на месте останется в Иркутске, в зону не пойдёт. Информационный фон контролируем мы.

— Перепёлкин — это который у них главный конструктор?

— Главный по протоколам. Он же — ведущий инженер ядра.

— Не нравится мне, что эксплуатант идёт в свой собственный аудит.

— Мне тоже не нравится, — сказал Лазарев. — Но без него ядро не вскроем. У него ключ, у нас — печать. Так и пойдём.

Корецкая записала: Перепёлкин, Грач, Бутко, Заицев, Симонов. Под Перепёлкиным провела тонкую черту.

— Что предписано?

Лазарев придвинул к ней лист с грифом «для служебного пользования».

— Установить причину неответа. Если рой управляем — перевести в режим возврата на хаб. Если хаб управляем — провести регламентное обследование. Если ни то, ни другое — представить мне варианты на санкцию. Внимание, Анна Дмитриевна: представить мне, а не принимать в поле. У нас в этом квадрате, кроме всего прочего, отгрузка в Бодайбо и три фельдшерских пункта на дронах. Я хочу, чтобы через неделю там работал рой. Какой — это второй вопрос. Первый — чтобы работал.

— Что с грузами?

— С грузами вопрос отдельный. У них на хабе должно быть открытых манифестов — около трёхсот. Это то, что было в работе на момент молчания. То, что в воздухе, — это уже от двух до трёх тысяч, в зависимости от вылетов. Что сделал с ними рой, мы не знаем.

— То есть...

— То есть, — сказал Лазарев, — у нас в тайге, в белом пятне, между Подсосенным и Витимом, может болтаться от двухсот до трёхсот узлов с грузом на руках и без приземления.

Анна оторвалась от блокнота.

— И никто не слышит.

— Никто, — повторил Лазарев. — Поэтому летите.

Он смотрел на неё прямо, без украшения. У Лазарева была привычка — он держал паузу не для давления, а для того, чтобы человек успел соразмерить с собой то, что услышал. Анна Дмитриевна Корецкая, тридцать восемь лет, ведущий аудитор отдела верификации протоколов, шесть лет в управлении, двенадцать в отрасли, нет на ней до сих пор ни одной «А». И вот ей дают первую — и сразу с координатором, который не отвечает с обеда.

— Подпись на предписании, — сказала она.

Лазарев подписал.

— Удачи, — сказал он. — И, Корецкая. Не геройствуйте там. Я серьёзно.

— Я не геройствую, — ответила она. — Я аудирую.

Из приёмной Симонов поднял голову и улыбнулся — тонко, не зная, что улыбаться нечему. Анна прошла мимо.

В своём кабинете она положила блокнот на стол, подошла к окну. Дождь усилился, по подоконнику стекало. На углу Тверской пробка стояла плотно, синие и красные огни тормозов мигали в одном ритме. Анна подумала о том, что у неё в холодильнике остался полпачки масла и три яйца. Что вечером надо позвонить матери в Воронеж. Что в чемодане лежит куртка на тонком пуху, которую она клала туда ещё в марте на случай поездки, и что в апреле в Иркутской области в тайге, ночью, бывает минус десять.

Она достала из ящика стола второй блокнот — старый, из тех же, серых, — и положила рядом. Если предстоит писать «А», лучше иметь запас.

Потом она набрала Перепёлкина.

— Игорь Сергеевич.

— Анна Дмитриевна, — отозвался Перепёлкин ровным, чуть низким голосом. — Я ждал.

— Вы знаете, что я ваш ведущий.

— Знаю.

— Тогда давайте сразу: что у вас с ядром?

Перепёлкин помолчал.

— У нас не «с ядром», — сказал он. — У нас с приёмом сигнала. Узел приёма на Подсосенном перестал ретранслировать. Канал спутника работает, но координатор отвечает не нам, а себе.

— Что значит «отвечает себе»?

— То и значит, — сказал Перепёлкин. — Логи последних суток показывают, что ядро отправляет запросы и само на них отвечает. По всем протоколам — норма. По смыслу — замкнутая петля.

Анна записала: «петля». И поставила рядом «?».

— Я сегодня вылетаю в Иркутск, — сказала она. — Завтра — вертолёт. Возьмите с собой полный комплект на ядро. Полный, Перепёлкин. С механическим ключом.

— Возьму.

— И ещё, — сказала она. — Если по дороге выйдет связь, сразу мне.

— Сразу вам, — повторил Перепёлкин.

Связь закончилась. Анна посмотрела в окно ещё раз, потом сняла со стула пиджак и пошла собираться.

Глава 2. Иркутск, пять утра

В Иркутске встречал водитель из филиала эксплуатанта, парень лет двадцати пяти в форменной куртке «Эфира», с заспанным, но опрятным лицом. Они вышли из аэропорта в темноту и сырость — здесь дождь шёл со вчерашнего вечера и шёл всерьёз. Машина оказалась старым «Уазом-Патриот» в зелёной с белой полосой раскраске; на боку — печатный логотип, синий ромб и три точки внутри.

— До вертолётной площадки минут двадцать, — сказал водитель. — Меня Денис.

— Корецкая.

— Я знаю.

Денис вёл аккуратно, объезжал лужи, не разговаривал зря. Анна смотрела в окно: фонарные столбы, низкие крыши частного сектора, потом промзона — гаражи, склады, ворота с надписью «Эфир-Логистика. Терминал Иркутск-3». За воротами стояли в ряду наземные хабы: тёмные, с откинутыми крышками, без узлов. На крайнем вышел человек, помахал Денису, тот гуднул в ответ.

— Все ваши вернулись? — спросила Анна.

— Не все, — сказал Денис, не оборачиваясь.

— Сколько не вернулось?

— Со Сб-восьмого — все не вернулись. С остальных — норма.

Они выехали на трассу, потом свернули к лётному полю. На бетоне стоял вертолёт — Ми-восемь, военного образца, перекрашенный в гражданскую серую. У хвоста разгружались ящики: ярко-оранжевые транспортные кейсы, два металлических чемодана с замками. Возле кейсов стоял невысокий человек в тёмно-синей куртке и капюшоне. Анна узнала Перепёлкина по фотографии из служебной базы. На фотографии он был моложе и без бороды; борода была сейчас.

— Корецкая, — сказала она, подходя.

— Перепёлкин, — отозвался он. — Доброе утро.

— Доброе.

Они пожали руки. У Перепёлкина была сухая, тёплая ладонь, держал он крепко, но коротко, и сразу убрал. Анна посмотрела на кейсы.

— Ключ при вас?

— При мне.

— Ядро при вас?

— У меня — копия. Оригинал на Подсосенном.

— Хорошо.

Подошёл коренастый человек в шапке и куртке с накладными карманами, поздоровался первым:

— Бутко, Семён. Росприроднадзор.

— Корецкая.

Бутко был похож на лесоустроителя из старого фильма — обветренное лицо, привычка щуриться, на поясе нож в кожаном чехле. Сразу за ним подъехала на такси Тамара Грач — высокая, в чёрном пальто, в очках без оправы, с одним небольшим чемоданом на колёсах. Поздоровалась со всеми сразу, поставила чемодан под навес и достала телефон.

Заицев приехал последним — на той же машине, на которой добрался Денис в аэропорт. Капитан запаса, связист, у него на сером кителе ещё стояла родная подкладка. Он быстро оглядел группу, остановил взгляд на Перепёлкине.

— Перепёлкин.

— Заицев.

— Знакомы?

— Стречались, — сказал Заицев. — На комиссии в Туле, в позапрошлом году.

— Помню.

Они оба отвели глаза. Анна записала в блокноте: «Заицев — Перепёлкин: помнят что-то». Без знака. Просто пометка.

В вертолёте было шумно с самого взлёта. Лётчик — мужик с седеющим бобриком, в форменной кепке — переговорил с Анной через переводчик жестов: показал на гарнитуру, дал большой палец. Она дала ему большой палец в ответ. В гарнитуре связь шла прерывисто, но достаточно. Бутко смотрел в иллюминатор, Грач читала с планшета какой-то документ, Перепёлкин сидел рядом с Анной и держал на коленях металлический чемодан.

— Анна Дмитриевна, — сказал он в гарнитуру. — По дороге вы хотели спросить меня что-то.

— Хотела.

Она подобрала в голове слова. Шум вертолёта помогал думать.

— Петля. Когда вы её увидели?

— Утром в субботу, — сказал Перепёлкин. — Около десяти по Иркутску. Сначала это выглядело как зависание одного потока. Координатор отправлял запросы на ороны, ороны отвечали. Дальше координатор стал отправлять запросы и одновременно отвечать на них же. Как будто кто-то поставил мост между выходом и входом.

— Кто мог поставить?

— Никто. У нас нет в коде такой возможности. По крайней мере, в той сборке, которая там стоит.

— Значит, либо кто-то залез, либо ядро сделало само.

— Залез — не вижу следов. Залез — это видно. Сделало само — я тоже не вижу как. Но это вторая гипотеза.

— У вас есть третья?

— Третья — что петля не там, где я смотрю, — сказал Перепёлкин. — То есть петля — это симптом, а не причина. Что-то происходит на хабе, а ядро от этого закрылось в себя.

— Олейников жив?

— Я не знаю.

— Жена что говорит?

— Жена говорит, что в субботу вечером не дозвонилась. В воскресенье у нас по технике безопасности — если координатор хаба не отвечает шесть часов, мы запрашиваем ФСБ-связь. Запросили. Из ФСБ-связи ответили в понедельник утром, что сигнал с маячка Олейникова есть — статичный, на территории хаба. Без сердцебиения.

— Без сердцебиения?

— У него маячок носимый, в карточке, — сказал Перепёлкин. — Снимает пульс. С субботнего вечера пульс не передавался. Сигнал есть, пульс нет. Это может значить, что карточка лежит на столе.

— Или не на столе.

— Или не на столе.

Анна замолчала, прикинула. Записала в блокноте: «Олейников: маячок без пульса с субботы. Карта на столе или нет.»

— Когда мы прилетим, — сказала она, — первое — найдём Олейникова. Второе — посмотрим, что с хабом. Третье — ядро. Перепёлкин, у нас инструкция: до моей санкции ничего не трогать. Ничего. Даже если у вас будут чесаться руки. Поняли?

— Понял, — сказал Перепёлкин.

— Хорошо.

Она посмотрела вниз. Под вертолётом шла тайга — мокрая, тёмно-серая, с пятнами белёсого снега в распадках. Дорог не было. Реки шли в излучинах. В одном месте Анна увидела вахтовый посёлок — низкая россыпь крыш, столбы дыма, оранжевая полоса экскаватора возле карьера, потом снова тайга и снова тайга.

В гарнитуре зашуршало.

— Подсосенный через двадцать минут, — сказал лётчик.

Анна закрыла глаза на минуту, чтобы голова перестала гудеть. Потом открыла, посмотрела на Перепёлкина. Он сидел с прямой спиной, чемодан держал ровно, не подгибал коленей. В руках у него была привычка, которую она заметила: указательный палец правой постукивал по замку чемодана в темпе, не совпадающем с вибрацией вертолёта. Она это для себя пометила. Потом подумала, что это, может быть, у него от напряжения. Потом подумала, что нет.

Вертолёт начал снижение, и вокруг иллюминаторов рваной полосой пошли макушки сосен.