Это похоже на дыхание. Медленное, глубокое, ритмичное.

Но Лена почти не дышала – три вдоха в минуту, едва достаточно для поддержания жизни. Откуда этот звук?

Он переключился на визуализацию сигнала. Спектрограмма. Частоты. Амплитуды.

И тогда он увидел.

Сигнал не был случайным шумом. Он имел структуру. Повторяющиеся элементы, фразы, если угодно. Язык? Код? Маркус не знал. Но это определённо было сообщение.

Он посмотрел на камеру. На неподвижное лицо женщины за стеклом.

Она транслирует что-то. Мозг человека в криосне – транслирует сообщение. Как? Через что?

Медицинский модуль камеры имел нейроинтерфейс – для мониторинга мозговой активности. Но это был пассивный датчик, не передатчик. Он не мог генерировать сигнал.

Если только…

Маркус вызвал техническую документацию. Листал схемы, спецификации, протоколы. Нашёл то, что искал.

Нейроинтерфейс имел обратную связь – минимальную, для калибровки. Теоретически она могла использоваться для стимуляции определённых участков мозга. Теоретически – при достаточно сильном сигнале изнутри – обратная связь могла работать как передатчик.

Но откуда взять сигнал? Откуда взять энергию?

Ответ был очевиден. Неприятен, но очевиден.

Мозг Лены.

Сорок семь процентов активности. Достаточно, чтобы сгенерировать слабый электромагнитный импульс. Достаточно, чтобы использовать нейроинтерфейс как антенну.

Она передаёт что-то. Сознательно или нет – но она передаёт.

Маркус положил руку на стекло камеры. Холодное, гладкое. Под ним – женщина, которая четырнадцать месяцев лежала на границе жизни и смерти. И которая, судя по всему, научилась использовать собственный мозг как радиопередатчик.

Это было невозможно.

Это было реально.

– Лена, – сказал он тихо. Не зная, слышит ли она. Не зная, есть ли кому слышать. – Что с тобой происходит?

Молчание.

А потом – индикатор мозговой активности на панели камеры скакнул. С 47 процентов до 52. Потом – до 58. До 67.

Маркус отступил.

Веки Лены дрогнули.

И открылись.

Глаза были не такими, какими он помнил.

Маркус встречался с Леной до её погружения в криосон – на одном из подготовительных брифингов. Он помнил её глаза: карие, тёплые, с сеточкой морщин от частого смеха. Глаза человека, который любил жизнь и не боялся смерти.

Сейчас они были другими. Того же цвета – но глубже. Темнее. Как колодцы, уходящие в бесконечность.

Лена смотрела на него сквозь стекло камеры. Не мигая. Не двигаясь. Только глаза – живые на мёртвом лице.

– Маркус Вэнь, – сказала она.

Её губы едва шевелились. Голос был тихим, хриплым – четырнадцать месяцев без использования. Но интерком камеры работал, передавая каждый звук.

– Вы… – он запнулся. Он никогда не запинался. – Вы в сознании?

– Да.

– Как долго?

– Всегда.

Слово упало в тишину трюма. Маркус почувствовал, как холод пробирается под кожу – и дело было не только в температуре.

– Это невозможно, – сказал он. – Криосон подавляет сознание. Вы не могли…

– Невозможно, – повторила она. Не соглашаясь. Констатируя. – Да. Невозможно. И всё же.

Её взгляд был неподвижен. Глаза не бегали, не фокусировались – просто смотрели. Сквозь него. За него. На что-то, чего он не мог видеть.

– Что с вами произошло?

Лена молчала долго. Маркус уже начал думать, что она не ответит – что её пробуждение было кратковременным, что она снова уйдёт в тот полусон, который занимал её последние четырнадцать месяцев.

Но потом она заговорила.

– Я думала. Четырнадцать месяцев. Думала о себе, думающей о себе. Слой за слоем. Глубже и глубже. Пока не осталось ничего, кроме… – она замолчала, подбирая слово. – Наблюдения.

– Наблюдения за чем?

– За тем, как работает наблюдение.

Маркус нахмурился. Это звучало как бред – последствия длительной изоляции, сенсорной депривации, повреждения мозга. Но её глаза… в её глазах не было безумия. Только… что-то другое.

– Вам нужна медицинская помощь, – сказал он. – Я начну процедуру пробуждения…

– Нет.

Слово было тихим, но твёрдым.

– Лена, ваш мозг показывает аномальную активность. Мы не знаем, какие последствия…

– Я знаю.

Она сказала это спокойно. Уверенно. Как человек, который действительно знает – не верит, не предполагает, а именно знает.

– Знаете что?

– Последствия. – Её губы изогнулись в чём-то, что могло быть улыбкой. – Я видела их. Все возможные пути. Все варианты. Они… накладываются. Интерферируют. Как волны на воде.

Маркус слушал. Записывал – автоматически, привычка учёного. И пытался понять.

– Вы говорите о предвидении? О предсказании будущего?

– Нет. – Она покачала головой – едва заметное движение. – Не предсказание. Расчёт. Когда достаточно долго наблюдаешь за собой, наблюдающим за собой… начинаешь видеть паттерны. Закономерности. То, как одно вытекает из другого.

– Это детерминизм. Идея о том, что будущее предопределено.

– Нет, – снова сказала она. – Не предопределено. Вероятностно. Но некоторые вероятности… выше других. Гораздо выше.

Маркус смотрел на неё. На женщину, которая четырнадцать месяцев лежала в криокамере и, по её словам, всё это время думала. Моделировала себя, моделирующую себя. Уходила всё глубже в рекурсию собственного сознания.

Это было безумием. Должно было быть безумием.

Но её глаза…

– Что вы видите? – спросил он. – Какие… вероятности?

Лена смотрела на него. Долго, не мигая. И когда она заговорила, её голос был тихим, почти шёпотом:

– Ты найдёшь решение, Маркус Вэнь. Решение проблемы, которую вы летите изучать. Ты найдёшь способ… остановить. Предотвратить. Выжить.

Он ждал. Чувствовал, что это ещё не всё.

– И ты пожалеешь, что нашёл.

Маркус стоял у камеры долго после того, как Лена закрыла глаза.

Её показатели стабилизировались – 34 процента активности, ниже, чем до пробуждения. Она снова ушла в тот странный полусон, который стал её состоянием последний год. Но теперь Маркус знал: она была там. Внутри. Думала. Наблюдала.

Ты найдёшь решение. И пожалеешь, что нашёл.

Он не верил в предсказания. Не верил в пророчества. Не верил в то, что будущее можно увидеть – какими бы словами это ни называлось.

Но он верил в данные. А данные говорили: мозг Лены делал что-то необычное. Что-то, чего он не видел раньше. Что-то, что не укладывалось в существующие модели.

Четырнадцать месяцев непрерывной интроспекции. Моделирование себя, моделирующей себя. Рекурсия, уходящая в бесконечность.

Он думал о Юлии и её нейрокартографе. О петле, которую она показывала ему сегодня утром. О структуре, растущей в её мозге.

Связь?

Юлия использовала имплант, чтобы наблюдать собственные мысли. Лена провела четырнадцать месяцев, делая то же самое – без технологий, силой воли. Обе погружались в рекурсию. Обе… менялись.

Что происходит, когда сознание слишком глубоко заглядывает в себя?

Маркус не знал. Но он собирался выяснить.

Он отошёл от камеры. Вызвал на планшет данные сигнала, который транслировала Лена. Начал анализировать структуру.

Паттерны были сложными – слишком сложными для случайного шума. Но они не были похожи ни на один известный ему код. Ни на один язык. Ни на что, с чем он сталкивался за тридцать лет научной карьеры.

Если это сообщение – кому оно предназначено?

Он не знал. Но он собирался выяснить.

Час до отлёта.

Маркус сидел в своей каюте, окружённый экранами с данными. Анализ сигнала Лены. Сравнение с записью с «Кеплер-Форпоста». Данные о петле в мозге Юлии.

Он искал связь. Паттерн. Что-то, что объединяло эти три аномалии.

И не находил.

Слишком мало данных, думал он. Слишком много неизвестных. Нужно больше наблюдений. Больше экспериментов.

Голограмма Миры стояла на столе – он так и не выключил её. Девочка давно закончила рассказывать о звёздах и теперь просто улыбалась в камеру, ожидая, когда он ответит на её сообщение.

Он не ответит. Не раньше, чем через полтора года – когда они вернутся. Если вернутся.

Ты найдёшь решение. И пожалеешь, что нашёл.

Маркус смотрел на дочь. На её улыбку. На глаза, которые были так похожи на его.

Почему я здесь?

Он знал официальный ответ: потому что он был лучшим специалистом по архитектуре сознания. Потому что его исследования могли помочь понять природу сферы молчания. Потому что он согласился.

Но настоящий ответ был другим.

Он был здесь ради неё. Ради Миры. Ради мира, в котором она могла бы вырасти, не боясь, что однажды небо погаснет, а слова потеряют смысл.

Он был здесь, потому что любил её.

Любовь, снова подсказал голос. Иррациональная, необъяснимая, не поддающаяся анализу. Любовь.

Маркус не верил в любовь как в мистическую силу. Для него это была биохимия, эволюционный механизм, не более того.

И всё же.

И всё же он сидел в каюте космического корабля, который через час отправится к границе небытия. Сидел и смотрел на голограмму семилетней девочки. И чувствовал что-то, для чего его словарь – обширный, научный, точный – не имел адекватных терминов.

Парадокс, подумал он. Я – парадокс. Материалист, который не может объяснить свои чувства. Учёный, который не понимает собственной мотивации.

Он закрыл глаза.

Ты найдёшь решение.

Может быть. Может быть, он найдёт. Он был хорош в этом – в нахождении решений. В разборе сложных систем на составляющие. В понимании того, как работают вещи.

И ты пожалеешь.

Почему? Что в этом решении будет такого, о чём придётся жалеть?

Он не знал.

Но слова Лены засели в голове, как заноза. Как вирус. Как петля – та самая, что росла в мозге Юлии.

Рекурсия, подумал он. Везде рекурсия. Сознание, наблюдающее себя. Мысль о мысли. И – последствия.

Интерком ожил:

– Всем членам экипажа. Тридцать минут до отлёта. Занять позиции.

Голос Арины – ровный, командный. Голос человека, который держит всё под контролем.

Маркус встал. Выключил голограмму Миры – бережно, почти нежно. Собрал планшет, проверил, что все данные сохранены.

Перед выходом он остановился. Посмотрел на стену каюты, за которой – трюм, криокамеры, шесть спящих тел. Одно из них – не совсем спящее.

Она знает, подумал он. Или думает, что знает. В любом случае – она будет следить. Наблюдать. Ждать.

Это должно было тревожить его. Пугать, может быть. Но вместо страха он чувствовал только… любопытство.

Чистое, профессиональное любопытство учёного, столкнувшегося с загадкой.

Что происходит с сознанием, когда оно слишком глубоко заглядывает в себя?

Он собирался узнать.

Маркус вышел из каюты. Направился к командному модулю.

За стенами корабля – бесконечность космоса. Впереди – сфера молчания. Позади – всё, что он любил.

Ты найдёшь решение.

Может быть.

И ты пожалеешь.

Посмотрим.

Командный модуль был уже заполнен. Арина у центральной консоли. Юлия за своей станцией – он заметил, как её нейрокартограф мерцает над виском. Рита и Павел у навигационных экранов. Томаш – в углу, губы беззвучно шевелятся в молитве.

Маркус занял своё место. Экраны перед ним ожили – медицинские данные экипажа, показатели криокамер, диагностика систем жизнеобеспечения.

Криокамера номер четыре горела зелёным. 34 процента мозговой активности. Стабильно.

Лена снова ушла в свой полусон. Но теперь Маркус знал: она не спала. Она наблюдала. Считала. Ждала.

Ждала чего?

Он не знал.

Но он собирался выяснить.

– Все системы в норме, – доложила Арина. – Экипаж на позициях. Отлёт через пятнадцать минут.

Маркус смотрел на экраны. На данные, которые бежали бесконечными строками. На показатели, которые он понимал – и на те, которые не понимал.

Ты найдёшь решение.

Пятнадцать минут.

А потом – шесть месяцев в бездне. Шесть месяцев пути к чему-то, что уничтожало звёзды, цивилизации, саму возможность осмысленной речи.

Шесть месяцев, чтобы найти ответы.