Глава 4: Голос в тишине

«То, что мы называем любовью, возможно, есть лишь внимание, достаточно сильное, чтобы создать своё присутствие».

– Симона Вейль

Она вернулась на следующий день.

Ночь прошла без сна – или почти без сна. Елена лежала в темноте своей каюты, глядя в потолок, и думала о тёплом воздухе за приоткрытой дверью. О том, как пахло в его каюте – знакомо, невозможно, неправильно. О том, что индикатор замка был зелёным, хотя никто не вводил код.

К утру она приняла решение.

Больше никаких случайностей. Никаких приоткрытых дверей и тёплого воздуха. Она войдёт официально, при свете, с полным правом руководителя проекта осмотреть имущество погибшего члена экипажа. Она найдёт объяснение – или не найдёт. Но она сделает это правильно.

В 09:00 по бортовому времени Елена стояла перед каютой номер семнадцать.

Индикатор замка был красным.

Она моргнула. Посмотрела снова. Красный. Закрыто. Как и должно было быть все эти месяцы.

Вчера он был зелёным, – подумала она. – Я не придумала это.

Но доказательств не было. Камеры наблюдения в этой секции коридора фиксировали только движение, не цвет индикаторов. Логи доступа… она проверит их позже. Сейчас – другое.

Елена ввела код администратора.

Замок щёлкнул. Индикатор сменился на зелёный. Дверь отъехала в сторону.

Каюта Маркуса открылась перед ней.

Первое, что она заметила, – холод.

Каюта была холодной. Не намного – на градус-два ниже коридора – но ощутимо. Система климат-контроля, видимо, снизила температуру в нежилом помещении для экономии энергии. Стандартная процедура.

Вчера здесь было тепло, – напомнила себе Елена. – Или мне показалось?

Она шагнула внутрь.

Свет включился автоматически – мягкий, рассеянный, достаточный, чтобы видеть, но не резкий. Каюта была такого же размера, как её собственная: восемь квадратных метров, койка у стены, стол с терминалом, несколько полок, шкаф для личных вещей. Стандартная планировка для старшего персонала.

Но наполнение было другим.

Книги. Десятки книг на полках – бумажных, настоящих, с корешками, потёртыми от частого чтения. Маркус возил их с собой на каждую станцию, несмотря на ограничения по весу личного багажа. «Электронные книги – это не книги, – говорил он. – Это файлы. Книга должна пахнуть, должна весить, должна занимать место в пространстве.»

Елена подошла к полке, провела пальцем по корешкам. «Волшебная гора» Томаса Манна. «Братья Карамазовы» Достоевского. Сборник рассказов Чехова. Толстой, Бунин, Набоков – он любил русскую литературу, хотя читал её в переводах. «Твой язык слишком красив, чтобы не пытаться его понять,» – сказал он однажды. И она смеялась: «Ты читаешь Толстого, чтобы понять мой язык? Это как изучать английский по Шекспиру.»

Пыль. На книгах лежал тонкий слой пыли – семнадцать месяцев без движения. Никто не прикасался к ним с тех пор, как… с тех пор.

Елена отвернулась от полки.

Стол. Терминал в спящем режиме – экран тёмный, но индикатор питания мерцает зелёным. Рядом – несколько предметов: ручка (он тоже предпочитал писать от руки), блокнот (закрытый, с кожаной обложкой), фотография в рамке.

Фотография.

Елена взяла её в руки.

Два человека на фоне звёзд. Смотровая площадка станции «Тихо-3» – она узнала характерный изгиб иллюминатора. Женщина с тёмными волосами (она ещё не поседела тогда) смеётся, запрокинув голову. Мужчина рядом – высокий, темноволосый, с той самой улыбкой, которую она запомнила с Женевы – смотрит не в камеру, а на неё.

Это мы, – подумала Елена. – Это было реально.

Она помнила этот момент. Годовщина их первой встречи – пять лет со дня конференции. Кто-то из коллег – она не помнила кто – предложил сфотографировать их. Маркус обнял её за плечи; она рассмеялась какой-то его шутке. Вспышка. Мгновение, застывшее навсегда.

Или не навсегда. Или не застывшее. Или не было никакого мгновения.

Елена поставила фотографию обратно на стол. Руки не дрожали – пока.

Шкаф для личных вещей.

Она открыла его и замерла.

Его одежда. Рубашки – он любил клетчатые, старомодные, совершенно неуместные на космической станции. Свитер – тёмно-синий, связанный вручную, подарок от матери, которую Елена никогда не встречала. Пиджак – тот самый, который он накинул ей на плечи в ту первую ночь в Женеве. Она вернула его на следующий день, но он каким-то образом оказался в её чемодане, когда она уезжала с конференции. «Оставь, – написал он ей потом. – Он тебе идёт больше, чем мне.»

Она сохранила его. Носила иногда – в холодные ночи на станции, когда климат-контроль барахлил. Пиджак пах им – кофе и сандал, запах, который она могла бы узнать с закрытыми глазами из тысячи других.

Этот пиджак, – подумала Елена, – тот же самый. Или копия?

Она не могла сказать. Вещи выглядели реальными – весомыми, материальными, существующими в пространстве. Но что это доказывало? Если её воспоминания были ложными, то и вещи могли быть… чем? Частью иллюзии? Декорациями в театре одного актёра?

Елена закрыла шкаф.

Планшет лежал на тумбочке у кровати.

Она не сразу решилась взять его. Это было слишком личным – заглядывать в чужие файлы, читать чужие записи. Даже если этот «чужой» был человеком, которого она любила. Даже если его больше не было.

Или никогда не было.

Мысль пришла непрошенно – острая, болезненная, как игла под ноготь. Елена отогнала её усилием воли.

Она взяла планшет. Экран ожил от прикосновения – заряд ещё держался, хотя прошло столько месяцев. Блокировка… её отпечаток пальца. Маркус добавил её в систему безопасности давно, ещё на «Тихо-4». «На случай, если со мной что-то случится, – сказал он тогда. – Чтобы ты могла забрать мои записи.»

Она приложила палец к сенсору. Планшет разблокировался.

Главный экран. Иконки приложений – стандартный набор: почта, календарь, заметки, медиа. И папка с названием «Елена».

Она открыла её.

Внутри – файлы. Десятки файлов, сортированных по дате. Аудиозаписи, видео, текстовые документы. Все – с её именем в названии. «Елена_разговор_14.03», «Елена_ужин_22.05», «Елена_утро_07.09».

Он записывал нас, – поняла она. – Наши разговоры. Наши моменты. Всё.

Это было… странно? Трогательно? Она не знала, что чувствовать. Маркус никогда не упоминал об этих записях. Может, он хотел сохранить их для себя – напоминание о счастливых моментах. Может, планировал показать ей когда-нибудь, как сюрприз.

Он не успел, – подумала она. – Или эти записи – всё, что осталось.

Елена выбрала первый файл в списке. Аудиозапись, датированная за день до его смерти.

Нажала «воспроизведение».

Сначала – шум. Фоновый гул станции, который присутствовал везде и всегда. Потом – её голос.

«Маркус? Ты здесь?»

Пауза. Елена ждала его ответа – того низкого, тёплого голоса, который она помнила так отчётливо.

Тишина.

«Я принесла ужин. Ты опять забыл поесть, да?»

Снова пауза. Снова тишина.

«Ладно, молчи. Я знаю, что ты занят. Но хотя бы попробуй это – я добавила чеснок, как ты любишь.»

Елена слушала собственный голос – такой обычный, такой домашний. Она помнила этот разговор. Помнила, как принесла ему тарелку с чем-то, что пыталось быть пастой. Помнила, как он улыбнулся, отложил работу, взял её за руку.

Но на записи – только она.

«Маркус? Эй, посмотри на меня.»

Тишина.

«Что случилось? Ты какой-то… я не знаю. Задумчивый.»

Тишина.

«Ладно. Когда будешь готов – поговорим.»

Шорох. Звук закрывающейся двери. Конец записи.

Елена стояла неподвижно, глядя на планшет.

Три минуты записи. Её голос – чёткий, разборчивый, несомненно реальный. Его голос – отсутствовал. Вообще. Как будто она разговаривала сама с собой. Как будто в комнате никого не было.

Техническая ошибка, – подумала она лихорадочно. – Микрофон записывал только с одной стороны. Или файл повреждён. Или…

Она открыла следующую запись. Неделей раньше.

«…и тогда я сказала ему, что его расчёты неверны. Ты бы видел его лицо!»

Её смех. Пауза – там, где должен был быть его смех в ответ.

«Да, я знаю. Я слишком резкая. Но он этого заслуживал.»

Тишина.

«Что? Нет, я не думаю, что он обиделся. Ну, может, немного.»

Тишина.

«Перестань на меня так смотреть. Я не собираюсь извиняться.»

Её голос – и только. Диалог с пустотой. Разговор, у которого была только одна сторона.

Елена открыла третью запись. Четвёртую. Пятую.

Везде – одно и то же. Её голос, обращённый к кому-то. Паузы, заполненные тишиной. Ответы, которых не было.

Она слушала себя – смеющуюся, спорящую, жалующуюся, признающуюся в любви – и не слышала ничего в ответ.

Три года после Женевы. Станция «Тихо-3».

Кухня – если можно было назвать кухней крошечный отсек с микроволновой печью и регидратором – была наполнена запахом, который не мог существовать в космосе. Чеснок. Базилик. Что-то ещё, острое и тёплое.

Елена стояла в дверях, не веря своим глазам.

– Что ты делаешь?

Маркус обернулся, держа в руках тарелку с чем-то, что действительно выглядело как настоящая еда. Не паста из пакета, не регидратированные овощи – что-то живое, цветное, пахнущее.

– Готовлю ужин, – сказал он, как будто это было очевидно.

– Откуда… как…

– Секрет. – Он улыбнулся, протягивая ей тарелку. – Попробуй.

Она взяла вилку, зачерпнула немного. Положила в рот.

Вкус был… настоящим. Не идеальным – соли чуть больше, чем нужно, текстура не совсем правильная – но настоящим. Как еда с Земли, как детство, как бабушкина кухня в Новосибирске.

– Как ты это делаешь? – спросила она, и в голосе было настоящее удивление.

– Секрет – любовь. – Он наклонился, поцеловал её в лоб. – И много чеснока.

Они ели вместе, сидя на полу отсека – стульев не хватало, но им было всё равно. За иллюминатором плыла Земля – голубая, хрупкая, бесконечно далёкая.

– Ты думаешь о BB? – спросил он вдруг.

Елена вздрогнула. Он всегда умел читать её мысли – или просто знал её достаточно хорошо.

– Всегда, – призналась она.

– А если не думать? – Он отложил тарелку, взял её за руку. – Хотя бы сейчас?

Она попыталась. Закрыла глаза, сосредоточилась на его прикосновении – тёплые пальцы, шершавая кожа. На запахе еды. На звуке его дыхания рядом.

Но мысли не подчинялись. Они возвращались – к уравнениям, к вероятностям, к вопросу, который не давал ей покоя с тех пор, как она впервые прочитала о проблеме меры.

– Не получается, – сказала она.

– Ничего. – Он снова поцеловал её, на этот раз в губы. – Я люблю тебя и с BB.

Они лежали потом в её каюте – тесной, едва вмещающей двоих. Он достал откуда-то губную гармошку – маленькую, потёртую, явно видавшую виды – и начал играть.

Мелодия была простой и грустной. Что-то народное, может быть, немецкое. Елена не знала названия, но звук проникал глубже, чем слова.

– Что это? – спросила она.

– Песня без слов. – Он не прекращал играть. – Мой отец пел её, когда я был маленьким.

– Ты никогда не рассказывал об отце.

– Нечего рассказывать. Он умер, когда мне было семь. Я помню только эту песню – и как он держал меня на руках, когда я болел.

Елена молчала. Она не знала, что сказать. Слова казались неуместными рядом с этой музыкой.

Он играл, пока она не уснула. Последнее, что она помнила – его глаза, смотрящие на неё в полутьме каюты.

Утром она проснулась первой. Он всё ещё спал – или делал вид, что спит. Она смотрела на него, на его лицо в рассветном свете, на тень ресниц на щеках.

– Что? – спросил он, не открывая глаз.

– Ничего, – сказала она. – Просто запоминаю.

Он улыбнулся – той особенной улыбкой, которая предназначалась только ей.

– Я тоже, – сказал он. – Каждый день.

Настоящее.

Елена стояла в его каюте, держа планшет в руках, и пыталась дышать.

Воспоминания – такие яркие, такие реальные – не совпадали с тем, что она слышала. На записях не было его голоса. Не было его смеха, его слов, его музыки. Была только она – одинокий голос в пустой комнате.

Может, он записывал только меня, – подумала она. –