Когда она сошла с кафедры, мужчина уже ждал её у выхода.

– Маркус Вернер, – представился он, протягивая руку. – Вы были великолепны.

– Вы меня раскритиковали, – ответила она, игнорируя руку.

– Это и было великолепно. – Он не убрал руку, продолжая улыбаться. – Вы не отступили. Большинство людей отступают, когда их загоняют в логический угол. Вы контратаковали.

– Это не комплимент. Я должна была ответить на ваш аргумент, а не атаковать.

– Вы не могли ответить. Аргумент логически безупречен. – Он пожал плечами. – Но вы показали, что знаете это – и всё равно продолжаете. Это интереснее, чем если бы вы нашли ответ.

Елена наконец пожала его руку. Рукопожатие было крепким, уверенным, чуть дольше, чем требовалось для вежливости.

– Кофе? – спросил он.

– Что?

– Здесь за углом есть кафе. Ужасный кофе, но тихо. Можем продолжить дискуссию.

Она должна была отказаться. У неё были планы – ужин с коллегами, подготовка к завтрашней сессии, электронные письма, требующие ответа.

– Хорошо, – сказала она.

Кафе было крошечным – пять столиков, деревянная стойка, запах подгоревшего эспрессо. Маркус был прав: кофе оказался ужасным. Но ей было всё равно.

Они разговаривали.

Сначала – о физике. Он работал в ESA, занимался спектроскопией экзопланет. «Я эмпирик, – сказал он. – Верю в то, что могу потрогать. Или хотя бы измерить спектрограммой.» Она возразила, что это наивно. Он согласился. «Но я счастлив,» – добавил он. – «А сколько теоретиков могут сказать то же самое?»

Потом – о жизни. Он вырос в Мюнхене, изучал астрономию в Гейдельберге, защитился в MIT. Никогда не женился. «Не нашёл никого, кто бы не скучал от разговоров о спектральных линиях.» Она рассказала о Новосибирске, о холодных зимах, о маме, которая хотела видеть её врачом. «Она считала физику непрактичной. Представь, что бы она сказала о проблеме Boltzmann Brains.»

Он рассмеялся. Смех у него был странный – тихий, почти неслышный, но всё лицо менялось, становилось мягче, моложе.

Они сидели до полуночи. Официант демонстративно протирал столы, гремел посудой, но не выгонял – видимо, привык к учёным, которые забывали о времени.

– Твой аргумент, – сказала Елена, когда кофе давно закончился, а на столе остались только пустые чашки. – Регресс обоснования. Ты действительно веришь, что мы ничего не можем знать?

Маркус помолчал, глядя в окно. За стеклом – ночная Женева, огни отражались в водах озера.

– Я верю в опыт, – сказал он наконец. – Не в его интерпретацию – в сам опыт. Вот сейчас – я сижу здесь, напротив тебя. Я вижу твои глаза. Слышу твой голос. Это реально. Не потому что я могу это доказать – потому что я это переживаю.

– Но если ты – Boltzmann Brain, то и переживание иллюзорно.

– Иллюзорно для кого? – Он повернулся к ней. – Если я – единственный наблюдатель, который когда-либо существует, тогда моё переживание – всё, что есть. Нет «реальной» реальности, с которой можно сравнить. Есть только это.

– Это солипсизм.

– Это честность. – Он улыбнулся. – Мы все солипсисты – просто боимся признать.

Елена не нашла, что ответить.

Они вышли из кафе вместе. Ночной воздух был холодным, осенним. Она дрожала – забыла пальто в гостинице.

Маркус снял свой пиджак и набросил ей на плечи.

– Я верну, – сказала она.

– Оставь. Мне идёт холод.

Они стояли на пустой улице, глядя друг на друга. Момент длился дольше, чем следовало бы.

– Завтра, – сказал он. – Ты выступаешь на утренней сессии?

– В десять.

– Я приду. – Он помолчал. – Чтобы снова тебя раскритиковать.

– Я готова.

Он улыбнулся – той же тёплой, неожиданной улыбкой, которая уже начала казаться знакомой.

– Я рад, что пришёл на эту конференцию, – сказал он. И ушёл, прежде чем она успела ответить.

Елена стояла в его пиджаке, пахнущем кофе и чем-то древесным – кедром? сандалом? – и думала о том, что хочет увидеть эту улыбку снова.

Она не знала тогда, что это желание определит следующие двадцать лет её жизни.

Настоящее.

Елена вынырнула из воспоминания, как из глубокой воды.

Она сидела в лаборатории, глядя на экран терминала. Данные всё ещё текли – те же цифры, те же графики. Ничего не изменилось. Кроме неё.

Женева была двадцать лет назад. Другая жизнь. Другая она.

Ты тогда была такой уверенной, – подумала она. – Такой убеждённой, что ответ существует. Что достаточно быть умной и упорной – и истина откроется.

Двадцать лет спустя истина оставалась закрытой. А уверенность – развеялась, как дым.

Маркус был прав. Регресс обоснования нельзя обойти логикой. Можно только принять – и продолжать жить, несмотря на это.

Он был прав во многом. Она не хотела это признавать – особенно теперь, когда его не было. Признание ощущалось как предательство. Или как запоздалое прощение.

Елена потёрла глаза.

Хватит. Достаточно воспоминаний. Работа ждала. Реальность ждала – какой бы она ни была.

Чэнь нашла её в коридоре, по пути из лаборатории в столовую.

– У тебя есть минута? – спросила она, и что-то в её голосе заставило Елену остановиться.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. – Чэнь помолчала. – Мне нужно с тобой поговорить. Не здесь.

Они прошли в медицинский отсек – маленькое помещение с койкой, стеллажами препаратов, диагностическим оборудованием. Чэнь закрыла дверь и активировала белый шум – стандартная процедура для конфиденциальных разговоров.

– Это официальная консультация? – спросила Елена с долей настороженности.

– Это разговор между друзьями. – Чэнь села на край койки, указала на стул напротив. – Садись.

Елена села. Она чувствовала себя неуютно – как пациент перед диагнозом.

– Вэй рассказал мне о файлах, – сказала Чэнь. – И о том, что ты помнишь их создание неделей раньше, чем они были созданы.

– Это технический сбой.

– Вэй проверил систему. Сбоя нет.

Елена промолчала.

Чэнь смотрела на неё – не осуждающе, не с сочувствием. Просто внимательно, как смотрят на образец под микроскопом.

– Ты замечаешь и другое, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Что ты имеешь в виду?

– Тени. Звуки. Вещи, которые меняют положение. – Чэнь чуть наклонила голову. – Ощущение, что кто-то наблюдает.

Елена почувствовала, как холодеет кожа.

– Откуда ты знаешь?

– Ты не единственная.

Пауза. В тишине медицинского отсека было слышно, как жужжит белый шум – искусственный покров над их словами.

– Объясни, – сказала Елена.

Чэнь сложила руки на коленях – редкий для неё жест, почти защитный.

– За последний месяц я получила девять жалоб от членов экипажа. Не формальных – неофициальных, в личных разговорах. Люди видят вещи, которых нет. Слышат голоса. Замечают несоответствия в своих воспоминаниях.

– И ты молчала об этом?

– Я ждала.

– Чего?

Чэнь посмотрела ей в глаза.

– Тебя. Ты – руководитель проекта, посвящённого вопросу о природе реальности. Если кто-то должен заметить – то ты. Я хотела знать, заметишь ли.

– И я заметила.

– Да.

Они сидели в молчании. Елена переваривала услышанное.

– Что это значит? – спросила она наконец. – Массовая галлюцинация? Какой-то агент в системе жизнеобеспечения? Инфекция?

– Я проверила всё это. – Чэнь покачала головой. – Воздух чист. Вода чиста. Никаких токсинов, никаких патогенов. Физиологически все здоровы.

– Тогда что?

Чэнь помолчала.

– Ты замечаешь швы, – сказала она тихо.

– Что?

– Швы. Места, где ткань реальности сшита не очень аккуратно. – Она подняла руку, предупреждая возражение. – Я знаю, как это звучит. Но другого слова у меня нет.

– Это метафора?

– Это наблюдение. – Чэнь встала, подошла к окну-экрану, глядя на медленно вращающуюся Луну. – Тридцать лет назад я работала с пациентами в терминальных стадиях. Люди, которым оставались дни. Некоторые из них – не все, но некоторые – описывали похожие переживания. Видели вещи, которых не было. Слышали голоса умерших. Замечали… несоответствия.

– Предсмертный делирий.

– Я тоже так думала. – Чэнь обернулась. – Но теперь я не уверена. Может, умирающие видят то, что здоровые не замечают. Может, близость смерти снимает фильтры, которые мы выстраиваем всю жизнь.

– Фильтры на что?

Чэнь не ответила.

– Ты говоришь загадками, – сказала Елена с нотой раздражения.

– Потому что не знаю ответов. – Чэнь вернулась к койке, села напротив. – Я могу только наблюдать. И делиться наблюдениями с теми, кто готов слушать.

– Я слушаю.

– Знаю. – Чэнь помолчала. – Вот моё наблюдение: что-то происходит. На этой станции, с этими людьми, в это время. Что-то, что не укладывается в медицинские категории. Я не знаю, что это – и не знаю, опасно ли. Но я знаю, что ты должна быть осторожна.

– Осторожна с чем?

– С тем, как глубоко ты заглядываешь. – Чэнь смотрела ей в глаза. – Швы видны, только если смотреть. Большинство людей не смотрят – и они защищены своей слепотой. Ты смотришь. Ты всегда смотрела. Это делает тебя уязвимой.

Елена не знала, что ответить. Слова Чэнь звучали как предупреждение – но о чём?

– Ты сама видишь эти… швы? – спросила она.

Чэнь долго молчала.

– Иногда, – сказала она наконец. – Когда забываю не смотреть.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

– Ты знаешь, где меня найти, – сказала она у двери. – Если захочешь поговорить ещё.

– Чэнь…

Та обернулась.

– Ты веришь, что мы реальны? – спросила Елена.

Чэнь смотрела на неё с выражением, которое могло быть состраданием, а могло – грустью.

– Я верю, – сказала она, – что этот вопрос важнее ответа.

И ушла, оставив Елену одну.

Вечер опустился на станцию.

Искусственное освещение приглушилось, имитируя сумерки. Коридоры опустели – экипаж разошёлся по каютам. Гул вентиляции стал громче в наступившей тишине.

Елена шла к своей каюте, но ноги несли её мимо – дальше по коридору, к секции, которую она избегала.

Каюта номер семнадцать.

Она остановилась перед дверью.

Индикатор замка был зелёным.

Елена моргнула. Посмотрела снова. Индикатор оставался зелёным – не красным, как вчера, как все предыдущие месяцы. Зелёный. Открыто.

Она не вводила код. Никто не мог ввести код – доступ был только у неё и капитана станции. Капитан находился на дежурстве в центральном посту; у него не было причин открывать каюту погибшего члена экипажа посреди ночи.

Дверь была приоткрыта.

Щель – не больше сантиметра. Достаточная, чтобы заметить тонкую полоску темноты между дверью и косяком. Достаточная, чтобы понять: замок разблокирован.

Елена стояла неподвижно. Сердце билось быстро – не от страха, а от чего-то, что она не могла назвать. Предвкушение? Тревога? Надежда?

Надежда на что?

Он мёртв, – напомнила она себе. – Маркус мёртв уже семнадцать месяцев. Его тело распылено в космосе. Он не вернётся – никогда, ни в какой форме.

Но дверь была открыта.

Елена подняла руку и толкнула.

Дверь отошла бесшумно, открывая темноту каюты. Свет из коридора проник внутрь – слабый, едва достаточный, чтобы различить очертания мебели. Койка у стены. Стол с терминалом. Полка с книгами – он любил бумажные книги, как она любила бумажные журналы.

Всё было на месте. Всё как он оставил.

И воздух был тёплым.

Елена сделала шаг внутрь.

Температура каюты должна была быть такой же, как в коридоре – система климат-контроля поддерживала единый режим во всех помещениях. Но здесь было теплее. На несколько градусов. Достаточно, чтобы почувствовать.

Как будто кто-то только что вышел.

– Маркус? – прошептала она.

Тишина.

Она стояла на пороге его каюты – каюты человека, которого любила, которого потеряла, о котором горевала семнадцать месяцев – и ждала.

Ответа не было. Никто не вышел из темноты. Никто не сказал: «Ты забыла выключить чайник.»

Только тишина. Только темнота. Только тепло, которого не должно было быть.

Елена стояла и дышала воздухом, пахнущим им.

Швы проступают, – вспомнила она слова из своего журнала.

И впервые подумала, что, может быть, они проступают не случайно.