Глава 3. 2050

Орбитальная станция «Меридиан». День 1–2.

Его вырвало через сорок минут после стыковки.

Это не было неожиданным – он знал, что у него будет космическая болезнь движения, потому что у большинства людей она есть в первые сутки, и потому что он вообще склонен к укачиванию, и потому что перелёт на шаттле занял четыре часа с двумя манёврами коррекции орбиты, каждый из которых давал перегрузку около трёх g, что само по себе было тем опытом, о котором Штерн до этого момента знал только в теории: когда тело прижимает к креслу с силой, достаточной для того, чтобы почувствовать собственный вес в обычно незаметных местах – в челюсти, в затылке, в грудной клетке, – и дышать получается, но только если делать это методично, не пытаясь делать ничего другого одновременно.

Рвало его в специальный пакет, предусмотрительно лежавший в кармане кресла – это говорило о том, что данный сценарий был предусмотрен и не являлся ничьей личной неловкостью. Эрен сидела в двух метрах и смотрела в свой планшет. Накадзима спал – или делал вид, что спит. Никто ничего не сказал. Штерн оценил это молчание как профессиональное.

После стыковки была тридцатиминутная процедура шлюзования, после чего Штерн впервые в жизни оказался в условиях микрогравитации. Это было – неправильным. Вестибулярный аппарат настаивал на том, что «вниз» было в том направлении, где находился пол, но пол был только один из вариантов в данном контексте, и он, строго говоря, не имел специального статуса относительно потолка или стен. Штерн держался за поручень с обеими руками, пока не привык – это заняло несколько минут и требовало от него примерно такого же уровня сосредоточенности, который он обычно тратил на сложные вычисления.

– Первые двое суток хуже всего, – сказала Эрен. Впервые за весь перелёт в её голосе было что-то, отдалённо похожее на человеческое участие.

– Это меня не утешает, – сказал Штерн. – Но спасибо.

Его провели по коридору. Станция называлась «Меридиан» – он слышал это название раньше в контексте Российско-Евразийского блока, который финансировал орбитальные ретрансляторы серии «Меридиан» для нужд IPTA. Это был тот вид информации, который он знал, не думая о нём, – как знают, что Луна вращается вокруг Земли, не зная точных цифр и не нуждаясь в них для повседневной жизни. Теперь он шёл – точнее, плыл, держась за поручни – по коридорам станции, которая была частью этого знания, и она оказалась не такой, как он представлял.

Он представлял что-то функциональное, серое, военное – металл и провода. Станция была функциональной и серой, но в ней был свой специфический порядок, который отличал её от хаоса: кабели были аккуратно закреплены хомутами, каждый экран был подписан, каждая дверь имела чёткую маркировку на трёх языках. Это был порядок людей, которые живут в пространстве, где хаос убивает, и поэтому привыкли к порядку не как к эстетике, а как к технике выживания. Штерн заметил это и нашёл, что это правильно.

Его устроили в небольшой каюте – два квадратных метра, спальный мешок, прикреплённый к стене, складной столик и планшет с набором инструкций для новоприбывших. Одна из инструкций называлась «Управление вестибулярными расстройствами в условиях микрогравитации: практические рекомендации» и начиналась со слов: «Большинство прибывающих испытывают симптомы адаптации в первые 24–72 часа. Это нормально и не требует медицинского вмешательства, если…» Дальше шёл список условий, при которых это всё-таки требовало медицинского вмешательства. Штерн прочитал список с профессиональным интересом и установил, что большинство из них у него пока не наблюдалось.

Эрен сказала: через три часа его ждут в аналитическом секторе.

Штерн выпил воды из специального контейнера с клапаном, лёг в спальный мешок и попытался поспать. Получилось плохо – не потому что было некомфортно, а потому что вестибулярный аппарат продолжал настаивать на своём мнении о существовании «вниза», и это требовало постоянного сознательного усилия по его игнорированию. Через полтора часа он сдался и открыл планшет.

Аналитический сектор был в другом отсеке – через два шлюза и длинный коридор, который Штерн прошёл, держась за левый поручень и стараясь не смотреть в боковые иллюминаторы, которые показывали Землю под углом, категорически несовместимым с привычным представлением о горизонте. Земля была большой и синей и занимала примерно половину видимого пространства за стеклом, а другую половину занимала чернота, которая была не просто тёмной, а специфически, совершенно, непоправимо чёрной – не как ночное небо, в котором всегда есть рассеянный свет, а как отсутствие чего-либо вообще, кроме редких точек, которые были звёздами.

Он смотрел на это три секунды. Потом перестал смотреть.

За первым шлюзом его ждала Эрен с чем-то, похожим на идентификационный бейдж.

– Это нужно носить постоянно, – сказала она. – Аналитический сектор закрытый.

– Я понял, – сказал Штерн.

– Не фотографировать. Не записывать голос. Личные устройства – вот здесь. – Она указала на запаянный контейнер у стены. – Они будут в сохранности.

Штерн сдал телефон и планшет. Это было неприятно примерно так же, как неприятно отдавать ключи от квартиры незнакомому человеку: не потому что происходит что-то плохое, а потому что это маленькое действие перекладывало контроль. Он попытался сформулировать это иначе и не смог. Отдать телефон было неприятно. Он принял это как факт и пошёл дальше.

Генерал Абарнати ждала его в комнате, которая выглядела бы совершенно обычно где угодно на Земле – прямоугольный стол, несколько кресел, экраны на трёх стенах, кофемашина в углу – если бы не то обстоятельство, что кресла были оснащены ремнями безопасности, а предметы на столе стояли на специальных липких основаниях. Небольшие уступки физике, которые Штерн уже начинал воспринимать как нормальные.

Абарнати была женщиной лет пятидесяти восьми – шестидесяти, с коротко стриженными серыми волосами, в форме, которая не была формой ни одной конкретной страны, но имела все формальные признаки военной одежды: петлицы, знаки отличия, ткань, которую шьют не для комфорта. Лицо у неё было из тех, что называют «strong features» – не красивым в расхожем смысле, но с той чёткостью черт, которая остаётся с возрастом, когда мягкие черты уходят, а определённость остаётся.

Она стояла у экрана, на котором что-то было, – Штерн не сразу разобрал что, потому что смотрел на неё – и когда он вошёл, повернулась. Не быстро. С тем медленным вниманием, которое означает: я знал, что ты придёшь, и у меня было время решить, как именно я хочу выглядеть в момент, когда ты войдёшь.

– Доктор Штерн, – сказала она. – Садитесь, пожалуйста.

Голос у неё был низким, ровным, с американским акцентом, – и она говорила медленно. Не потому что с трудом подбирала слова, а потому что давала словам место. Каждое предложение заканчивалось там, где должно было закончиться, и следующее начиналось после паузы, которая была достаточно долгой, чтобы собеседник успел подумать о том, что было сказано. Штерн прожил сорок четыре года и встречал людей, которые говорили медленно, потому что думали медленно, и людей, которые говорили медленно, потому что думали гораздо быстрее, чем говорили, и оба вида были легко узнаваемы. Абарнати была вторым видом.

Штерн сел. Пристегнулся – машинально, уже начиная привыкать.

– Меня зовут Кейт Абарнати, – сказала она. – Генерал, Объединённое Космическое Командование. Я понимаю, что прошлые двенадцать часов были для вас нестандартными.

– Это точное определение, – сказал Штерн.

– Я собираюсь рассказать вам кое-что. – Она вернулась к экрану и развернула его чуть в сторону – так, чтобы Штерн видел. – Это займёт некоторое время. Если у вас будут вопросы – задавайте по ходу. Я постараюсь отвечать на них честно, хотя на некоторые у меня нет ответа, а некоторые я не смогу прокомментировать по другим причинам. Вы понимаете разницу?

– Думаю, да.

– Хорошо.

Она нажала что-то на экране. На нём появился интерфейс базы данных – чистый, военного стиля, с несколькими открытыми папками. Штерн увидел дату в заголовке одной из них.

– Семь лет назад, – сказала Абарнати, – независимая группа при Объединённом Командовании завершила анализ данных, полученных от IPTA за период с 2030 по 2049 год. Это был анализ временны́х корреляций между глитчами пульсаров в радиусе пяти килопарсек от Солнечной системы.

Она открыла первый файл.

На экране появились графики.

Штерн смотрел на них примерно три секунды. Потом он перестал слышать, что говорила Абарнати.

Не потому что она замолчала – она продолжала говорить, ровно и методично. Просто в какой-то момент её слова превратились в фоновый звук, потому что на экране были его данные. Не его данные – то есть не те, которые он собирал и анализировал последние четырнадцать месяцев, но та же структура, та же форма, то же самое распределение корреляций, которое он видел в своих графиках сотни раз, – только здесь данных было больше. Значительно больше. Семь лет дополнительных наблюдений. Сотня пульсаров вместо его девяноста четырёх. Временно́е разрешение выше. Погрешности ниже.

Это была его статья. Только лучше.

Только написанная семь лет назад.

Он не знал, как долго молчал. Потом сказал:

– Это…

Остановился.

Потом начал снова:

– Это – идентично моим результатам. Структурно. За исключением объёма данных. Это – то же самое, что я опубликовал вчера утром. – Пауза. – Это было сделано в 2050 году.

– Да, – сказала Абарнати.

– Почему я не знал об этом?

– Потому что это было засекречено в 2050 году. Сразу после завершения анализа.

– Почему?

Абарнати посмотрела на него с тем выражением человека, который приготовился задать вопрос в ответ на вопрос, но в последний момент решил ответить напрямую.

– Потому что параллельно с этим анализом мы уже работали с другим набором данных. – Она открыла вторую папку. – Вот этим.

На экране появилось что-то другое.

Штерн смотрел на это долго – намного дольше, чем смотрел на предыдущие графики. Потому что предыдущие графики были знакомыми – он узнал их немедленно, как узнают собственный почерк. А это было чем-то другим.

На экране были данные радиоархива за период с 2031 по 2039 год. Не данные пульсаров – другое. Когерентные сигналы в нескольких диапазонах частот, с направлением прихода, чётко атрибутированным к галактическому центру. Временная структура, которая не была похожа ни на что, что производят природные источники в известных моделях.

Не природные источники.

– Это… – начал Штерн.

Потом замолчал и начал считать беззвучно, глядя на экран. Движение губ – едва заметное, почти рефлекторное, которое возникало у него всегда, когда он работал с числами в голове и числа были важными.

– У вас есть бумага? – спросил он.

Абарнати кивнула на ящик стола. Штерн открыл его и обнаружил там блокнот и карандаш – или кто-то заранее знал, что ему понадобится, или это был стандартный комплект аналитического сектора. Он взял блокнот, записал несколько чисел, провёл линию, записал ещё.

Потом поднял взгляд.

– Это радиосигналы из направления Sgr A*, – сказал он. – Из галактического центра. Я правильно читаю данные?

– Да.

– Они – когерентные.

– Да.

– Их нельзя объяснить известными источниками в этом регионе.

– Нет, – сказала Абарнати. – Нельзя.

Штерн посмотрел на свои записи. Потом на экран. Потом снова на записи.

– Они пришли в 2031 году, – сказал он медленно. Не утверждение – он проверял вслух. – Наблюдались с 2031 по 2039. Потом прекратились.

– Да.

– И вы связали их с данными пульсаров.

– Группа, которая работала с данными в 2050 году, установила, что изменение паттерна корреляций в пульсарной сети началось примерно в 2032 году, – сказала Абарнати. – За несколько месяцев после начала регистрации сигналов из галактического центра. Эта связь была статистически значимой. Достаточно, чтобы принять решение о засекречивании.

Штерн смотрел на неё.

– Вы думаете, – начал он, – что сигналы из галактического центра – это ответ. Что пульсар-сеть задала вопрос, и из галактического центра пришёл ответ, и сеть на него отреагировала.

– Мы думаем, – сказала Абарнати, – что данные согласуются с этой гипотезой. – Небольшая пауза. – Вы только что использовали вашу собственную формулировку из раздела Discussion.

– Я заметил.

– Это означает, что мы пришли к одному и тому же выводу независимо, с разницей в семь лет. – Она не добавила ничего к этому. Просто поставила факт и дала ему занять своё место.

Штерн поставил карандаш горизонтально между большим и указательным пальцем и смотрел на него, как иногда смотрят на предмет в руках, когда нужно что-то обдумать и для этого необходим визуальный якорь.

– Мне нужно три дня, – сказал он наконец.

– У вас есть двое суток.

– Мне нужно три.

– Двое суток, – повторила Абарнати ровно.

– Двое суток для предварительного анализа – можно. Для полной верификации – нет. Для того чтобы сказать что-либо, за что я готов поставить свою репутацию, – три дня.

– Доктор Штерн, – сказала Абарнати, – я понимаю ваш подход к верификации. Вы провели девять месяцев, проверяя собственные результаты. Это образцово. – Пауза. – Но ситуация такова, что через сорок восемь часов здесь будут люди, которые захотят знать, что именно вы нашли. И мне нужно иметь возможность им что-то сказать.

– Через сорок восемь часов, – сказал Штерн, – я смогу сказать вам, согласуются ли эти данные с тем, что я нашёл. Согласуются или нет. Это займёт двое суток. Понять, что именно это означает – займёт больше.

Абарнати смотрела на него.

– Двое суток, – согласилась она.

– Спасибо.

– У вас есть доступ ко всей базе данных аналитического сектора – за исключением папок с пометкой «OP». Если вам понадобится что-то из «OP», вы говорите мне, и я принимаю решение. Кофемашина там. – Она указала на угол. – Она работает плохо, но работает.

Штерн посмотрел на кофемашину. Это был агрегат, который, судя по виду, пережил несколько орбитальных циклов и последнего технического обслуживания лет пять-шесть назад.

– Я привык к плохому кофе, – сказал он.