Подойти к двери без предварительных размышлений было нельзя – не по соображениям безопасности в прямом смысле, а по соображениям чего-то более абстрактного: он хотел сначала решить, как именно он собирается открыть дверь, что именно сказать, какое выражение лица иметь. Это занимало примерно пять секунд. Потом он решил, что это нелепо, и пошёл к двери.

Посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стояли двое.

Женщина – лет тридцать пять, коротко стриженая, в тёмном пиджаке поверх рубашки, без галстука. Стояла прямо, руки вдоль тела, смотрела на дверь. Не в глазок – просто на дверь, как смотрят на вещи, которые должны открыться.

Мужчина – чуть старше, возможно сорок, в светло-сером пиджаке, похожем по посадке на форму без формальных знаков отличия. Он улыбался. Не той улыбкой, которая означает что-то хорошее, – той, которую надевают, когда нужно выглядеть нейтрально, и которая на самом деле не является улыбкой в функциональном смысле, а является сигналом «я не угрожаю», что само по себе означает, что угроза была рассмотрена как возможная.

Штерн открыл дверь.

Женщина подняла удостоверение. Небольшое, в тёмной обложке, с символом ООН и надписью на трёх языках: на английском, на французском и на арабском. Он успел прочитать английскую строку: United Nations Space Intelligence Agency. Ниже – имя: Майор Далья Эрен.

– Профессор Штерн, – сказала она. Голос был ровным, без интонации приветствия. – Добрый вечер.

– Добрый вечер, – сказал Штерн.

Мужчина продолжал улыбаться. Его удостоверение тоже было поднято – Штерн скосил взгляд, успел прочитать имя: Капитан Том Накадзима – и тут же отвёл взгляд, потому что мужчина не смотрел на него вообще. Он смотрел куда-то за спину Штерна – не внимательно, не тревожно, а с тем профессиональным ненавязчивым вниманием к пространству, которое характерно для людей, приученных одновременно держать в поле зрения помещение и людей в нём, не демонстрируя этого.

Штерн знал этот тип внимания. Он никогда не имел с ним дела лично, но видел его достаточно раз в фильмах и читал о нём достаточно в книгах, чтобы распознать. Это было не мило.

– Мы хотели бы пригласить вас проехать с нами, – сказала Эрен. – Прямо сейчас, если это возможно. Это займёт некоторое время – рекомендую взять вещи примерно на неделю.

– На неделю, – повторил Штерн.

– Да.

– Вы можете объяснить, куда именно?

– В место, где вы сможете работать с данными, которых у вас нет. – Пауза. – Это связано с вашей сегодняшней публикацией.

У Штерна внутри что-то сдвинулось – очень тихо, почти неслышно, как сдвигается что-то хорошо смазанное, привычное к движению. Фраза, которую он придумал сам полтора часа назад, пришла обратно из чужих уст. Это было либо совпадением, либо нет. Он не мог решить, что хуже.

– Я могу отказаться? – спросил он.

Эрен посмотрела на него прямо. Без паузы.

– Технически – да, – сказала она. – Практически – нет. Не потому что у нас есть полномочия на принудительное сопровождение. Потому что то, о чём мы вам скажем, когда вы поедете с нами, изменит ваше представление о ситуации, и после этого вы захотите ехать сами. – Небольшая пауза. – Так что в некотором роде это не является выбором в полном смысле слова. Но я хотела ответить честно на ваш вопрос.

Штерн смотрел на неё.

За его спиной квартира была тихой – холодильник, кондиционер, обычные звуки жилого пространства, которое не знало, что что-то происходит. За окном – Хайфа в почти полночь: фонари, пустая улица, дальний огонь какого-то корабля в порту.

На неделю.

– Дайте мне десять минут, – сказал он.

– Пожалуйста, – сказала Эрен.

Он собирал рюкзак так, как собирают вещи люди, которые умеют собираться быстро только когда летят на конференцию, – то есть с умеренной хаотичностью и забыванием половины нужного на первом проходе. Смена одежды на пять дней. Ноутбук. Зарядники – телефона, ноутбука, планшета. Паспорт. Таблетки от давления, которые он принимал последние три года по предписанию врача и которые несколько раз в год забывал взять в поездку. Записная книжка с карандашом – привычка, которую он никак не мог себя заставить бросить, несмотря на то что прекрасно понимал её нефункциональность в мире, где заметки можно делать тридцатью другими способами.

В процессе сборки он написал Ниру одно сообщение: «Уезжаю. Не знаю куда. Скажу когда смогу».

Написал Кевину Чену: «Кажется, ты был прав». Подумал, добавил: «Не перезванивай до утра». Потом удалил последнюю часть. Потом добавил снова. Потом всё-таки отправил без неё.

Написал маме – коротко, нейтрально: «Мам, я уезжаю в командировку на неделю. Всё хорошо. Позвоню как смогу». Поставил точку. Стёр точку. Поставил снова.

Посмотрел на квартиру последний раз – ноутбук на столе, стакан воды, несъеденный бутерброд. Всё выглядело как будто он уходит до вечера и вернётся к ужину. Это было странным образом успокоительным.

Он вышел.

Машина стояла у подъезда – тёмная, без опознавательных знаков, с теми номерными знаками дипломатического формата, которые существовали во всех странах, где Штерн бывал, и которые всегда выглядели одинаково: как знаки, говорящие «здесь едет кто-то, кому вы не задаёте вопросов». Водитель был один – за рулём, не оборачивался.

Эрен открыла заднюю дверь. Накадзима устроился впереди – рядом с водителем – и продолжал улыбаться всему перед собой с тем же профессионально-нейтральным выражением лица.

Штерн сел.

Кожаное сиденье было холодным – неожиданно холодным для апрельской ночи, когда снаружи было двадцать градусов. Кондиционер в машине работал интенсивно, на что-то около шестнадцати, и этот холод имел специфическое качество кондиционированного воздуха: сухой, без запаха, чужой.

Эрен села рядом, закрыла дверь. Машина тронулась.

– Я могу задавать вопросы? – спросил Штерн.

– Да, – сказала Эрен.

– Куда мы едем?

– В место для посадки.

– Для посадки куда?

– Мы покинем территорию Израиля.

Штерн подождал, не будет ли продолжения. Продолжения не было.

– Это можно конкретизировать?

– По прибытии, – сказала Эрен. – Там будет более подходящий контекст для разговора.

Штерн посмотрел в боковое окно. Хайфа проплывала мимо – светофоры, ночные магазины, несколько пешеходов, чей-то велосипед у кофейни. Всё как обычно. Всё совершенно как обычно.

– Вы знали о содержании моей статьи до того, как я опубликовал её, – сказал он. Не как вопрос.

Эрен ответила после паузы, которая была достаточно короткой, чтобы не являться уходом от ответа, и достаточно длинной, чтобы сигнализировать, что ответ был взвешен.

– Мы знали о теме вашей работы в общих чертах.

– Как давно?

– Это – вопрос на потом.

– Почему на потом?

– Потому что на потом, – сказала Эрен.

Тон был ровным. Не жёстким – просто ровным, как металл, о котором знаешь, что он не прогнётся, и поэтому перестаёшь на него давить.

Штерн замолчал.

В машине была тишина, которую делали только двигатель – ровный, тихий, электрический – и кондиционер. Никаких переговоров по рации. Никаких звонков. Накадзима впереди смотрел вперёд и, кажется, смотрел в телефон под уровнем приборной панели – Штерн не был уверен. В зеркале водитель не отражался.

Он смотрел в окно и думал о том, что существует несколько категорий ситуаций, в которых разумный человек оказывается ночью в чужой машине с незнакомыми людьми в штатском, и большинство этих категорий не являлись хорошими. Но существовала и одна категория, которая была – не хорошей, но по крайней мере осмысленной: когда у других людей есть что-то, что нужно тебе. Данные, которых у него нет.

Если пульсары действительно образуют причинно-каскадную сеть – кто ещё об этом знал?

Машина свернула на приморское шоссе. Справа открылось море – чёрное, без горизонта в темноте, только отражения портовых огней на воде. Штерн смотрел на него. Кожаное сиденье оставалось холодным.

– Один вопрос, – сказал он.

– Да, – сказала Эрен.

– Я прав?

Пауза. Она смотрела вперёд.

– Насчёт чего именно? – спросила она наконец.

– Насчёт девяноста четырёх пульсаров. Насчёт каскадной сети. Насчёт всего, что написано в моей статье.

Молчание.

– Это – вопрос на потом, – сказала она. Но в этот раз пауза перед ответом была немного длиннее. Достаточно длиннее, чтобы быть ответом самой по себе.

Штерн отвернулся к окну.

Машина ехала на север – он это понял по направлению, по тому, как огни Хайфы уходили назад и влево, – вдоль берега, мимо промышленных кварталов, мимо нефтеперерабатывающего завода с его бесконечными трубами и вечным факелом сжигаемого газа, оранжевым пятном в темноте. Запах в машине не менялся: кондиционированный воздух, немного пластика нагретой приборной панели. Нейтральный. Безличный.

Потом машина свернула направо – в сторону берега. Через ворота КПП с охраной, которая кивнула и не остановила. По узкой дороге вдоль воды, освещённой редкими прожекторами.

Штерн смотрел в лобовое стекло.

Он ожидал аэропорт – гражданский терминал, или военный, или хотя бы что-то похожее на посадочную полосу. Вместо этого машина выехала на причал.

Не аэропорт.

Порт. Военный. С характерными контурами кранов, металлическими постройками без вывесок, прожекторами, направленными вниз, а не вверх, – и у дальнего причала, там, где обычно стоят большие суда, стояло что-то другое.

Штерн прищурился.

Это было небольшим – по меркам того, что обычно стоит у военных причалов. Белое, матовое, с очертаниями, которые не принадлежали ни одному классу морских судов, которые Штерн видел в жизни или на фотографиях. Прямые плоскости, тупой нос, тепловые щиты на боковых поверхностях – тёмные, немного обгорелые. Хвостовая часть с соплами, которые были сейчас закрыты заслонками.

Не судно.

Орбитальный шаттл.

Штерн смотрел на него несколько секунд молча. Потом посмотрел на Эрен. Потом снова на шаттл.

– Значит, не Израиль, – сказал он.

– Нет, – сказала Эрен.

– И не другая страна.

– Нет.

Она смотрела прямо перед собой с тем же ровным выражением, с которым, по всей видимости, смотрела на большинство вещей. Накадзима впереди повернулся и первый раз посмотрел на Штерна прямо. Улыбка никуда не делась.

Штерн сидел с рюкзаком на коленях на холодном кожаном сиденье и смотрел на орбитальный шаттл у военного причала в Хайфе в час ночи апрельского вторника, и думал о том, что слово «вещи на неделю» при наличии шаттла приобретало несколько иное значение, чем он изначально предполагал.

– У меня нет скафандра, – сказал он.

– Это предоставляется, – сказал Накадзима. Первый раз за всё время он произнёс что-то помимо улыбки. Голос у него был спокойным, с лёгким японским акцентом. – Пожалуйста, не беспокойтесь о деталях снаряжения.

– Я не беспокоюсь о деталях снаряжения, – сказал Штерн. – Я беспокоюсь о принципиальном вопросе, касающемся атмосферы.

– Атмосфера на борту есть, – сказал Накадзима. Это было произнесено ровно, без иронии, как профессиональный факт. – Стандартная. Нормального давления.

Машина остановилась.

Эрен открыла дверь, вышла. Обернулась.

– Профессор Штерн.

Штерн смотрел на шаттл. Потом взял рюкзак. Вышел.

Воздух снаружи был тёплым и солёным – море было в нескольких десятках метров, невидимое в темноте, только слышимое: тихий, ровный шелест воды о причальные сваи. Прожектора освещали причал жёлтым, резким светом, и в этом свете шаттл выглядел большим – не огромным, но достаточно большим, чтобы ощущалось расстояние между тем, что ты о нём знаешь в теории, и тем, что чувствуешь, стоя рядом.

– Идите, пожалуйста, – сказала Эрен.

Штерн пошёл.