Получил. Встреча — когда сможешь. Я не улечу с верфи раньше чем через три недели. Если срочно — лети ты. Привези данные на физическом носителе, не в сети. По тому, что написала: это меняет временной план или только подтверждает?

Отправил. Сорок минут до ответа.

Сеанс связи с Вэнь Хуаном был назначен на девятнадцать ноль-ноль по корабельному времени. Дмитрий готовился к нему примерно так же, как готовился к боевым манёврам: никаких иллюзий о результате, чёткое понимание целей, готовность к тому, что получишь меньше, чем просишь.

Связь шла через зашифрованный протокол — стандартный для межфракционных переговоров, официально нейтральный. Реально нейтральных каналов не существовало: каждая передача оставляла след, каждый след читали все, у кого были ресурсы для чтения. Дмитрий предполагал, что содержание этого разговора будет известно адаптистам раньше, чем закончится сеанс. Это тоже нужно было учитывать.

Экран показал лицо Вэнь Хуана с задержкой в сорок одну минуту.

Шестьдесят семь лет. Лицо человека, который долго улыбался людям, говоря им неприятные вещи, и выработал определённое выражение — не злобное и не доброе, просто очень внимательное. Как у врача, который уже поставил диагноз, но не спешит его сообщать. Тёмные волосы, почти без седины — Дмитрий подозревал, что это не природа, а медицинская косметика. За спиной Вэнь Хуана — кабинет: настоящий кабинет с настоящей мебелью, с окном в натуральное небо. Земля. Конечно, Земля.

— Дмитрий, — сказал Вэнь Хуан. — Рад тебя видеть. Как верфь?

Это была запись сорокаоднаминутной давности. Он улыбнулся ей.

— Вэнь. Перейду к делу. Мне нужно двести тонн He-3 в течение трёх месяцев. Стандартный обменный протокол — металлы из пояса, мы отдаём производительность трёх рудников на квартал. — Пауза, которая была чисто техническим ожиданием, потому что Вэнь Хуан не мог его слышать. — Ты знаешь условия лучше меня.

Он отправил запись и стал ждать. Сорок одна минута туда, сорок одна обратно.

Пока ждал — разбирал текущие технические отчёты, подписывал распоряжения по верфи, съел что-то из рациона (стандартный паёк, ничем не примечательный: пресный белок, безвкусная зелень из гидропоники, хлеб, который пах хлебом, только если не думать об этом). Думал об Орловой. Думал о тридцати секундах.

Потом думал о том, кому из капитанов сказать про возврат первым. Кому — последним. И нужно ли говорить вообще до выхода.

Ответ от Вэнь Хуана пришёл через восемьдесят четыре минуты.

Лицо на экране было таким же: внимательным, терпеливым, не добрым и не злым.

— Дмитрий. Рад тебя слышать, как всегда. — Интонация ровная, без иронии, и это было хуже иронии. — Двести тонн He-3 — это значительный объём. Если говорить о нынешней производственной ситуации на добывающих платформах, то мы сейчас находимся в периоде планового технического обслуживания трёх из пяти активных установок, что снижает суммарную производительность приблизительно на сорок процентов. Я не говорю «нет» — я спрашиваю: можем ли мы обсудить временные рамки? Три месяца при текущих ограничениях — это напряжённо. Восемь месяцев — реальнее.

Восемь месяцев.

Дмитрий смотрел на запись. Потом посмотрел в угол комнаты — пустой, со старой царапиной на стене, которую никто не удосужился закрасить за три года — и подумал, что Вэнь Хуан прекрасно знает, что «восемь месяцев» убивает план прорыва так же верно, как «нет». Разница только в том, что «нет» — это конфликт, а «восемь месяцев» — это переговоры.

Он начал составлять ответ.

— Вэнь. Восемь месяцев — нет. Три месяца — да. Если плановое обслуживание мешает — перенеси обслуживание. Или дай мне доступ к резервным запасам. Оба варианта обсуждаемы, оба варианта вписываются в стандартный обменный протокол. Металлы из пояса — ты получишь с избытком. Я готов добавить производительность четвёртого рудника на два квартала вместо трёх на один. Три месяца.

Отправил.

Пока ждал ответа, пришёл Ма Линь с предварительным отчётом. Сел напротив. Раскрыл планшет — не торопясь, по-деловому.

— Итог инспекции: восемнадцать полностью боеспособных, одиннадцать — на шестьдесят пять процентов и выше, восемь — на пятьдесят и ниже. — Ма Линь говорил ровно, без интонации. Хорошее качество в инспекторе. — Из восьми — три можно поднять до боеспособности за шесть-восемь недель при наличии ресурсов. Остальные пять — доноры.

— Ресурсы — это He-3?

— He-3 и монтажный персонал. — Ма Линь помолчал. — И время.

— Время есть. — Дмитрий посмотрел на расчётный файл, снова открытый на краю экрана. — Предположительно.

Ма Линь не стал спрашивать, что значит «предположительно». За три года работы с Дмитрием он научился не задавать вопросы, на которые не хотел получать ответы.

— Когнитивное оружие, — сказал Дмитрий. — Сколько кораблей сейчас оснащены передатчиками?

— Одиннадцать. Калибровка завершена на шести, на остальных пяти — в процессе. Орлова обещала закончить за— — Ма Линь сверился. — Она не обещала сроки.

— Типично.

— Оборудование работает. Результаты тестирования на имитационных мишенях — положительные. Но без финальной калибровки под актуальный нейропаттерн Консенсуса эффективность непредсказуема.

— Знаю. — Дмитрий барабанил пальцами по столу — коротко, один раз. — Когда Орлова даст финальную калибровку, ставим на все восемнадцать боеспособных. Приоритет один.

— Понял.

Ответ от Вэнь Хуана пришёл через восемьдесят три минуты — немного быстрее предыдущего. Это что-то означало.

— Дмитрий. Я понимаю твою позицию и разделяю твою озабоченность — ситуация действительно требует скоординированных усилий. Однако я должен быть честен: техническое обслуживание связано не только с плановыми регламентами, но и с некоторыми проблемами, которые возникли на двух платформах после последней смены экипажей. Если я перенесу обслуживание, риск аварии возрастает — а авария на добывающей платформе в атмосфере Юпитера означает потерю мощности на шесть-восемь месяцев минимум, что не в интересах ни одной из сторон. Что касается резервных запасов — они существуют, но их распределение регулируется советом внутренних планет, и я не уполномочен единолично принимать решения об их использовании. Я могу поднять этот вопрос на следующем заседании совета. Ближайшее заседание — через две недели.

Через две недели. Потом обсуждение. Потом голосование. Потом поставка.

Дмитрий сидел неподвижно.

Это был отказ. Обёрнутый в три слоя вежливости, разбавленный ссылками на технические проблемы и процедурные ограничения, — но отказ. Вэнь Хуан говорил «я не против» так, чтобы это звучало как «я за», и при этом означало «нет». Пятнадцать лет политических игр в управлении внутренними планетами сделали из него человека, который умел делать «нет» невидимым.

Ма Линь смотрел на Дмитрия. Молчал — правильно.

— Закончим на сегодня, — сказал Дмитрий. — Завтра утром — полный отчёт, как договаривались.

Ма Линь встал, убрал планшет.

— Товарищ командующий, — сказал он у двери.

— Да.

— Три корабля, которые можно поднять за шесть-восемь недель. Если He-3 не придёт — есть обходной вариант. Синтетическое рабочее тело. Водяной лёд с объектов Койпера. Удельный импульс ниже на восемнадцать процентов, но как временная мера—

— Знаю про лёд, — сказал Дмитрий. — Спасибо.

Ма Линь вышел.

Дмитрий остался один.

В командном центре было тихо: дежурная смена работала за соседними терминалами, но негромко, не мешая. За стеной гудела вентиляция, и в этом гуле иногда — очень редко, только если прислушиваться — слышался отдалённый ритм сварочных аппаратов из дока «Три». Корабль без имени всё ещё строился.

Он открыл расчётный файл снова.

Тридцать семь кораблей. Восемнадцать боеспособных. Плюс три — если найти ресурс. Итого двадцать один при оптимистичном сценарии.

Двадцать один корабль по семь секунд — сто сорок семь секунд. Две минуты двадцать семь.

Зондам нужно было пять минут.

Разрыв в сто тридцать три секунды.

Он сидел с этим числом долго. Не потому что не знал, что с ним делать — знал. Потому что знать и делать были разными вещами, и между ними лежало пространство, которое нужно было пересечь. Пространство между арифметикой и решением. Между расчётом и командой.

Двести восемьдесят секунд он мог получить только одним способом: если каждый корабль не уходил после первого попадания, а продолжал маневрировать — пока мог. Пока двигался хоть один двигатель. Пока было рабочее тело. Пока экипаж был живым и в сознании.

Это означало запрет на отступление.

Не приказ умереть — он никогда не формулировал это так, ни себе, ни другим. Просто: запас рабочего тела не закладывается на возврат. Весь бюджет дельта-V — на бой. Когда бюджет кончается — корабль дрейфует, пока есть возможность вести огонь. Выживших подбирают зонды — теоретически. На практике — зонды, выжившие в бою с Кордоном, были маловероятны.

Экипажи об этом не знали.

Он знал.

Разница между ним и ними была именно в этом: они шли воевать, он шёл умирать с максимальной пользой. И разница не в храбрости, не в готовности — в том, что называется командованием. В том, что офицер несёт информацию, которую солдат несёт только в бою, когда уже поздно принимать другое решение.

Когда говорить им? До выхода — и потерять половину экипажей на дезертирстве, на отказах, на паранойе, которая распространялась в замкнутых коллективах быстрее инфекции. После выхода — и это было нечестно, это была ложь по умолчанию. Во время операции — и это было бесполезно, потому что во время операции уже некуда идти.

У него не было хорошего ответа.

Планшет пиликнул снова. Входящее — от Орловой, ответ на его сообщение.

Это меняет временной план. В худшую сторону. Данные привезу лично — три недели выдержу. Не уходи с верфи раньше.

Три недели. Орлова прилетала с Цереры, что само по себе было рискованно: перемещение ключевого специалиста через межпланетное пространство — хорошая цель для адаптистов, которые давно хотели остановить проект. Значит, данные настолько важны, что она сочла риск приемлемым.

Дмитрий убрал планшет. Откинулся на спинку кресла. Потолок в командном центре был низким и покрыт конденсатом в углах — стандартная болезнь всех герметичных помещений на астероидах, которую никогда не успевали окончательно победить.

Он думал о Вэнь Хуане.

Двести тонн He-3. Три месяца. Это была не просьба — это была необходимость. И Вэнь это знал. И Дмитрий знал, что Вэнь это знал. И Вэнь знал, что Дмитрий знает, что Вэнь это знал. Политика работала именно так: все знали всё, но говорили другое, и смысл был в разрыве между знанием и словами.

Разрыв в сто тридцать три секунды.

И разрыв между тем, что нужно, и тем, что есть. Оба разрыва нужно было закрыть. Второй — через Вэнь Хуана или в обход него, и «в обход него» означало вещи, которые Дмитрий до сих пор избегал, потому что они меняли природу конфликта. Он не хотел войны с изоляционистами до начала операции. Войны с изоляционистами отнимали ресурс, который нужен был против Кордона.

Но ресурс нужен был сейчас, а Кордон — через год.

Математика была проста и ужасна.

Дмитрий встал. Налил себе ещё воды — кончился чай, кончился кофе, осталась вода и этого было достаточно. Подошёл к тактической карте на стене. Провёл пальцем вдоль красной пунктирной линии Кордона — не касаясь, почти касаясь. Тонкая линия. Тридцать лет назад она замкнулась вокруг Солнечной системы, и с тех пор люди жили внутри неё, как бактерии в чашке Петри, и некоторые хотели вырваться, а некоторые хотели научиться жить, а некоторые хотели, чтобы их просто оставили в покое.

Он хотел сорок кораблей.

У него было тридцать семь.

Планшет издал звук — другой, не входящее сообщение. Системный сигнал тревоги: не красный, жёлтый. Дмитрий обернулся.

На тактическом экране дежурной смены загорелись три точки.

Три точки в двухстах километрах от верфи, на подходе. Курс — прямой, без отклонений. Скорость — высокая. Сигнатуры: не зарегистрированы в реестре экспансионистов.

Лейтенант дежурной смены, молодой парень с татуировкой на шее — Дмитрий всё время забывал его имя, — уже смотрел на него через плечо.

— Идентификация? — спросил Дмитрий тихо.

— Отрицательная. Transponder не отвечает. — Пауза. — Сигнатура двигателей совпадает с тремя известными образцами класса «корвет». Один из образцов — зарегистрирован на Марсе. Марсианский реестр.

Марс. Марс — это адаптисты.

Дмитрий смотрел на три точки, которые двигались к верфи без отклонений, без запроса связи, без опознавательных сигналов. Прямо. С намерением.

— Поднять верфь по тревоге, — сказал он ровно. — Внешние посты — скафандры. Стыковочные узлы — заблокировать. Стрелковые команды — позиции.

— Есть.

Три точки на экране двигались.

— И найдите мне данные об этих кораблях, — добавил он. — Всё, что есть. Тоннаж, вооружение, возможный экипаж.

Лейтенант уже работал.

Дмитрий стоял у тактического экрана и смотрел на три точки — неопознанные, курс прямой, скорость не снижается — и думал о восьмидесяти четырёх минутах, которые нужны были бы на любой запрос к союзникам, о том, что союзники в двухстах километрах не помогут, о том, что на верфи сейчас девятнадцать гражданских специалистов помимо технического персонала и одиннадцать кораблей в стыковочных пазах, которые нельзя было поднять по боевой тревоге за те минуты, которые оставались.

Три точки.

Математика снова была проста.