Глава 2. Арифметика

Верфь «Лагранж-4», Троянские астероиды Юпитера. День 0.

Корабль назывался «Упрямый», и это было честное название.

Дмитрий Сунь стоял на внешней балке секции «Д» и смотрел на него снизу вверх — насколько «снизу» и «вверх» имели смысл в невесомости. Корпус «Упрямого» был цвета старого железа: тёмно-рыжий от многолетней радиационной патины, в заплатах сварных швов, где прежние владельцы чинили то, что не стоило чинить, и оставляли нечиненым то, что требовало немедленного внимания. Двигательная секция была новой — относительно, три года назад — и выделялась более светлым металлом, как протез на старом теле.

— Двигатель проверяли? — спросил он.

Ма Линь, старший технический инспектор верфи, парил в двух метрах от него, держась за скобу и сверяясь с планшетом. Двадцать восемь лет. Короткие волосы, ожог на левом предплечье от случайности с резаком два месяца назад — заживший, но заметный.

— Третьего числа. Номинальная тяга девяносто один процент от проектной. Скачок температуры в четвёртом инжекторе — в пределах допуска.

— В пределах чьего допуска?

Ма Линь помолчал секунду.

— Нашего, — сказал он. — Документация на инжектор предполагает—

— Знаю, что предполагает. — Дмитрий оттолкнулся от балки и проплыл ближе к кормовой секции «Упрямого». Магнитные ботинки щёлкнули, когда он приземлился на обшивку. Через подошвы прошёл слабый отзвук — корабль жил, гудел системами жизнеобеспечения в глубине. — Инжектор поставить на контроль. Если до выхода даст ещё один скачок — заменить.

— Замена займёт—

— Четыре дня. Знаю. Запишите.

Ма Линь записал. Дмитрий не смотрел — он смотрел вдоль корпуса «Упрямого», туда, где через открытые секции каркаса верфи была видна пустота. Не совсем пустота: там было пространство, и в пространстве — звёзды, неподвижные и равнодушные, и чуть ближе, на расстоянии двух километров, — силуэт ещё одного корабля в стыковочном пазу. «Нерусь». Ему не повезло с именем меньше, чем «Упрямому».

— Дальше, — сказал он.

Они шли по верфи уже три часа.

Верфь «Лагранж-4» занимала выработанное тело астероида четыре на шесть километров: снаружи — ничем не примечательная каменная глыба, одна из нескольких тысяч в точке Лагранжа L4 орбиты Юпитера. Внутри — двадцать два стыковочных паза, три сборочных дока, километры трубопроводов, кабельных трасс и воздуховодов, и над всем этим — постоянный дорогостоящий хаос, который Дмитрий за пять лет так и не научился называть «порядком», хотя Ма Линь клялся, что это именно он.

Тридцать семь кораблей.

Из них восемнадцать с полным запасом рабочего тела и техническим ресурсом, который позволял говорить о боевом применении без скрещенных пальцев. Ещё двенадцать — на шестьдесят-семьдесят процентов: летят, маневрируют, могут вести огонь, но с оговорками. Семь — технически числились в реестре флота, фактически представляя собой доноров запасных частей с работающими двигателями.

Он хотел сорок.

Сорок — это была цифра, которую он вывел три месяца назад, когда сел с баллистическим калькулятором, данными о Кордоне от Орловой и холодным запасом реализма, который накапливается у людей, несколько раз выживших там, где не должны были. Сорок кораблей при правильном распределении давали достаточно рассеивания, чтобы Кордон не смог одновременно сконцентрироваться на всех целях. При тридцати семи — математика менялась. При восемнадцати боеспособных — менялась необратимо.

Он не говорил об этом с экипажами. Пока.

— Секция «Ж», — сказал Ма Линь. — «Стойкий» и «Семь звёзд». Оба на семидесяти двух процентах. Нейтронный экран на «Стойком» требует замены — трещина в третьем сегменте.

Дмитрий смотрел на два корабля, стоявших рядом в широком пазу. «Семь звёзд» был покрашен — неожиданно, ярко-красная полоса вдоль всего борта, чья-то самодеятельность. Он сделал мысленную заметку спросить об этом. Потом решил не спрашивать. Пусть.

— Нейтронный экран — критично?

— При боевом применении — да. При патрульном—

— Боевое, — сказал Дмитрий. — Замена.

— Ресурсов на замену—

— Ма Линь.

— Да.

— Есть у нас ресурс на замену или нет?

Пауза. Честная пауза, которую Дмитрий ценил: Ма Линь никогда не торопился с ответами и никогда не врал.

— Если снять запасной экран с «Петра Первого» — есть. «Пётр Первый» всё равно донор.

— Снять.

— Хорошо.

Они прошли дальше — через стыковочный узел, потом по наружному переходу, где с одной стороны была порода астероида, а с другой, через узкое окно из армированного стекла, — открытый космос и Юпитер, огромный и полосатый, занимавший треть неба. Отсюда он выглядел близким. Это было обманом расстояния: до него было восемьсот миллионов километров.

Дмитрий остановился у окна на секунду. Юпитер давал Гелий-3. Точнее, давал атмосферу, из которой можно было добывать Гелий-3, что технически не одно и то же. Добывающие платформы работали в верхних слоях — рискованно, медленно, дорого. Но это был единственный источник в системе, не считая запасов на складах внутренних планет. А запасы на складах внутренних планет контролировал Вэнь Хуан.

Дмитрий продолжил движение.

Сборочный док «Три» был самым большим на верфи и сейчас самым шумным: в нём достраивался корвет без имени. Четыреста метров корпуса, шестиугольное сечение, двигательный кластер на корме, который Дмитрий лично проектировал вместе с инженерной командой полтора года. Рабочие в скафандрах висели на корпусе, как водолазы на подводной скале, и сварочные дуги вспыхивали так часто, что свет в доке был непрерывным, только менял оттенок.

Через открытые секции каркаса — временные, пока не смонтировали обшивку — были видны звёзды. Не отдельные звёзды, не созвездия. Просто свет, разлитый по темноте неравномерно, и в нём — корпус корабля, который ещё не был кораблём, только скелетом будущего корабля, и люди на этом скелете, маленькие и деловитые, как насекомые на ребре листа.

Дмитрий смотрел на это минуту.

— Готовность? — спросил он.

— По оптимистичному графику — четыре месяца. По реальному — шесть. — Ма Линь сверился с планшетом. — Нехватка монтажников. Три бригады перешли к адаптистам в прошлом месяце.

— Причины?

— Официально — медицинские. Неофициально — агитация. У адаптистов сейчас агрессивная вербовка на Марсе и в поясе.

— Знаю. — Дмитрий смотрел на корабль, который должен был стать тридцать восьмым. Не станет. — Что нужно, чтобы закрыть критические узлы за четыре месяца?

— Двенадцать квалифицированных монтажников и трое сварщиков класса «А».

— Где взять?

— Не знаю. Может, на «Меркатории»—

— «Меркатория» под изоляционистами. Они не дадут. — Дмитрий оторвался от вида на недостроенный корпус. — Ставьте задачу: критические узлы — за четыре месяца, остальное — по возможности. Без критических узлов корабль на выход не пойдёт. Понял?

— Понял.

— Хорошо.

Они обошли ещё четыре корабля — молча, деловито, с минимумом слов. Ма Линь называл параметры, Дмитрий слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. Лязг магнитных ботинок. Запах сварки даже через скафандр — озон, раскалённый металл, что-то химическое. Невесомость, которая давала телу ощущение лёгкости, но не давала отдыха, потому что в невесомости мышцы никогда не расслаблялись полностью: всегда работали, удерживая равновесие, которого не было.

После пяти лет на верфи Дмитрий перестал это замечать. Это тоже была адаптация, только другого рода.

На шестом часу инспекции они вернулись в командный центр — маленькое помещение в центре астероида, с низкими потолками и тесными рядами консолей. Здесь была гравитация: жилые секции верфи вращались, давая 0.4g. Ноги сразу вспомнили, что такое вес.

— Всё, — сказал Дмитрий Ма Линю. — Мне нужен полный отчёт к завтрашнему утру. Приоритеты: боеготовность, потом ресурс рабочего тела, потом всё остальное.

— Будет.

— И ещё. — Дмитрий уже шёл к столу, но обернулся. — Тот инженер из третьей бригады, которого перевели на пониженную ставку. Как его?

— Дао Минь.

— Верните на нормальную. Он сделал работу вовремя — нечего его наказывать за то, что документация устарела.

Ма Линь кивнул. Вышел.

Дмитрий сел. На столе стояли два стакана — один с водой, один с остывшим чаем, который он оставил четыре часа назад. Взял чай. Выпил холодным.

Достал планшет. Открыл расчётный файл — тот, который не показывал никому, кроме Орловой, и то не весь. Снова посмотрел на цифры.

Тридцать семь кораблей. Восемнадцать полностью боеспособных.

Против Кордона.

Расчёт был прост, как хорошая хирургия: быстро, точно и без анестезии.

Кордон в зоне предполагаемого прорыва держал — по последним данным от Орловой — порядка сорока-пятидесяти активных платформ плюс патрульные зонды. Платформы двигались медленно: гравиманипуляция давала им преимущество в устойчивости, но не в скорости реакции, особенно если действие было нестандартным. Коллективный разум не импровизировал — это было известно и это было единственным реальным преимуществом людей в этом бою.

Зоны поражения: лазеры средней мощности, дальность эффективного огня — до пяти тысяч километров. Кинетика — практически на любой дистанции, если есть время на расчёт. Гравитационные эффекты — непредсказуемы, никакой защиты, кроме «не быть там».

Задача флота: не победить. Победить невозможно. Задача — удерживать внимание Кордона достаточно долго, чтобы три зонда прошли в брешь, которую данные Арки показывали в секторе двести семьдесят — триста десять градусов, в окне ротации через одиннадцать месяцев.

Сколько нужно времени зондам?

Он знал ответ наизусть. Пять секунд в бреши при скорости убегания — это физика, это не обсуждается. Но «пять секунд в бреши» означало ещё четыре минуты пятьдесят пять секунд разгона и выхода на позицию, в течение которых зонды находились в зоне поражения Кордона и могли быть уничтожены. Итого: приблизительно пять минут активного прикрытия. Триста секунд.

Сколько секунд может продержаться один корабль под огнём Кордона?

Расчёт давал ответ, который он ненавидел: семь секунд при среднем везении, четыре при плохом, двенадцать при исключительном. Он взял среднее.

Сорок кораблей по семь секунд. Двести восемьдесят секунд. Почти пять минут.

Тридцать семь кораблей по семь секунд. Двести пятьдесят девять секунд. Четыре минуты девятнадцать секунд.

При восемнадцати боеспособных плюс двенадцати с ограниченным ресурсом — математика была другой. Корабли с ограниченным ресурсом не могли выполнять полный манёвровый профиль. Семь секунд превращались в три-четыре. Взвешенное среднее по флоту давало — он посчитал снова, хотя знал ответ — около двухсот тридцати секунд.

Тридцати секунд не хватало.

Дмитрий посмотрел на экран. Потом закрыл расчётный файл и открыл другой — список экипажей. Девятьсот шестьдесят два человека. Имена, должности, специализации. Некоторые он знал лично: капитанов — всех, большинство старших офицеров, часть рядовых. Мэй Чжоу с «Упрямого» — отличный навигатор, привычка грызть карандаш во время манёвров. Ибрагим Алтай, командир «Семи звёзд», нарисовавших красную полосу на борту, — говорил, что это для удачи. Наташа Войцех с «Дерзкого» — умела спать в боевом кресле и просыпаться за секунду до нужного манёвра.

Он закрыл список.

Тридцати секунд не хватало. Следовательно, нужно было найти эти тридцать секунд где-то ещё.

Первый вариант: ещё три корабля. Вэнь Хуан. Нет.

Второй вариант: улучшить средний показатель выживаемости кораблей с семи до восьми-девяти секунд. Это означало лучшие манёвры, лучшую синхронизацию, отвлечение внимания Кордона дополнительными целями — ложными зондами, активными помехами. Возможно. Трудоёмко, но возможно.

Третий вариант: получить He-3 для оставшихся семи доноров. Перевести три из них в боеспособное состояние. Это давало ещё двадцать одну секунду.

Все три варианта упирались в одно: ресурсы. Время. Вэнь Хуан.

Дмитрий встал, налил холодной воды в стакан и выпил стоя, глядя в стену, на которой висела тактическая карта системы. Церера — отмечена синим. Верфь — жёлтым. Кордон — красным пунктиром по всей периферии. Внутри пунктира — всё, что у них было. Снаружи — всё, что им нужно было.

Планшет пиликнул. Входящее сообщение.

Он посмотрел. Отправитель: Орлова. Время получения — сорок две минуты назад, задержка передачи с Цереры. Текст короткий — Орлова всегда писала коротко, это был её стиль.

Нештатные данные из восьмого сеанса. Кордон перегруппировывается. Первый раз за тридцать лет. По оценке источника — направлено не на оборону. Временной горизонт — порядка года. Нужна встреча. Не по связи.

Дмитрий прочитал дважды. Потом поставил стакан на стол — аккуратно, без стука, хотя хотелось иначе.

Год.

Не четырнадцать месяцев, которые он закладывал в расчёты как максимум. Год — это двенадцать месяцев, и в этих двенадцати месяцах нужно было уместить всё: достроить корабли, найти топливо, откалибровать оружие, провести шесть сеансов Орловой, выжить в войне с изоляционистами и адаптистами, решить задачу с тридцатью недостающими секундами.

Не к обороне.

Это означало ультиматум. Это означало, что Кордон принял решение и готовил его исполнение. Тридцать лет стояли — и что-то изменилось. Что именно изменилось, он не знал. Орлова, возможно, знала больше. Арка, который был источником, знал точно.

Он начал набирать ответ.