Глава 2: Инвентаризация

Маркус Хольм не доверял тому, чего не мог потрогать руками.

Это было не упрямство и не ограниченность – просто способ взаимодействия с миром, выработанный за пятьдесят один год жизни, большую часть которой он провёл, разбирая механизмы на части и собирая их обратно. Когда что-то ломалось, Маркус чинил. Когда что-то было непонятно, он разбирал и смотрел, как устроено внутри. Философия, психология, абстрактные теории – всё это существовало где-то на периферии его сознания, но в центре всегда были чертежи, схемы, конкретные цифры.

Сейчас цифры сходили с ума.

Он стоял в техническом коридоре между отсеками четыре и пять, держа в руках лазерный дальномер. Красная точка упиралась в переборку на дальнем конце коридора. Дисплей показывал: 47.3 метра.

Маркус сделал отметку в планшете. Переключился на радар. Тот же коридор, та же переборка: 52.1 метра.

Он нахмурился. Проверил калибровку обоих приборов – в норме. Провёл измерение ещё раз. Лазер: 47.3. Радар: 52.1. Разница почти в пять метров.

– Это бред, – сказал он вслух.

Никто не ответил. Коридор был пуст, освещение работало в экономичном режиме – каждый третий светильник, – и тени ложились под странными углами. Маркус прошёл по коридору, считая шаги. Шестьдесят два шага. При его длине шага – около семидесяти пяти сантиметров – это давало примерно сорок шесть с половиной метров.

Три измерения. Три результата. Ни один не совпадал с другим.

Маркус достал рулетку – старомодную, механическую, доставшуюся ему от отца. Растянул её вдоль пола. Тридцать метров – максимальная длина. Отметил точку, перешёл дальше, растянул снова. Семнадцать метров и двадцать три сантиметра до переборки.

Итого: 47.23 метра.

Почти совпадало с лазером. Но радар по-прежнему показывал 52.1.

– «Сократ», – позвал Маркус, и его голос эхом прокатился по пустому коридору. – Ты фиксируешь аномалии в измерениях расстояний?

– Да, – ответил ИИ из ближайшего динамика. – За последние четырнадцать часов зафиксировано триста семьдесят две флуктуации метрических показателей в различных частях корабля. Отклонения варьируются от двух до одиннадцати процентов от базовых значений.

– Причина?

– Интерстиция не обладает фиксированной метрикой пространства. Расстояние между двумя точками зависит от метода измерения и, предположительно, от траектории между ними.

Маркус сложил рулетку, сунул её в карман комбинезона.

– То есть все три измерения правильные? И лазер, и радар, и шаги?

– Корректнее сказать: ни одно из них не является более «правильным», чем другие. В условиях неопределённой метрики понятие «истинного расстояния» теряет смысл.

– Замечательно, – буркнул Маркус. – Просто замечательно.

Он двинулся дальше по коридору, к двигательному отсеку. Под ногами привычно гудел пол – вибрация систем жизнеобеспечения, работающих в фоновом режиме. Хотя бы это было нормальным. Хотя бы это подчинялось законам, которые он понимал.

Дверь двигательного отсека открылась с тихим шипением. Маркус вошёл – и остановился.

«Игла времени» висела в центре помещения, окружённая кольцами стабилизаторов. Веретено из чего-то тёмного и гладкого, примерно два с половиной метра в длину, без видимых швов, без индикаторов, без каких-либо признаков технологии в привычном понимании. Она не вращалась, не светилась, не издавала звуков – просто была. Присутствовала.

Маркус подошёл ближе. Он уже видел «Иглу» – мельком, когда обходил корабль сразу после пробуждения, – но тогда не останавливался рассмотреть. Теперь он разглядывал её с тем пристальным вниманием, которое обычно уделял сложным механизмам.

Поверхность была матовой, поглощающей свет. Не чёрной – скорее, отсутствующей. Глаз скользил по ней, не находя точки фокуса. Форма казалась простой – веретено, симметричное, обтекаемое – но чем дольше Маркус смотрел, тем больше ему казалось, что форма меняется. Не явно, не на уровне, который можно было бы зафиксировать прибором. Скорее, как оптическая иллюзия, которая выглядит по-разному в зависимости от того, как на неё смотришь.

Он достал сканер – универсальный анализатор, способный определить состав практически любого материала. Навёл на «Иглу». Экран мигнул, выдал серию символов, потом – сообщение об ошибке.

«МАТЕРИАЛ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. АТОМНАЯ СТРУКТУРА НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.»

Маркус попробовал другой режим сканирования. Тот же результат. Третий режим – ничего. Сканер просто не мог понять, из чего состоит «Игла». Не «неизвестный элемент» – это было бы объяснимо. Прибор утверждал, что атомной структуры нет.

– «Сократ», что ты можешь сказать о составе «Иглы»?

– Согласно имеющимся данным, «Игла времени» не состоит из атомов в обычном понимании. Наиболее точное описание: информационная структура, принявшая форму материи. Она существует, имеет массу, занимает объём, но её «вещество» – не вещество в физическом смысле.

– Информационная структура, – повторил Маркус. Слова имели смысл по отдельности, но вместе складывались во что-то, чего он не мог осмыслить.

– Представьте программу, которая каким-то образом стала твёрдой. Или математическую формулу, которую можно потрогать. «Игла» – нечто подобное, хотя аналогия неточна.

Маркус протянул руку к поверхности «Иглы». Не коснулся – остановился в нескольких сантиметрах. Воздух рядом с ней казался другим: плотнее, тяжелее. Или это было его воображение.

– Опасно?

– Неизвестно. Предыдущие записи указывают, что прямой контакт не причиняет немедленного вреда. Однако рекомендую соблюдать осторожность.

«Предыдущие записи». Маркус отметил формулировку. Кто-то уже трогал «Иглу». Возможно, он сам – в прошлом, которого не помнил.

Он опустил руку.

– Ладно. Что с её функциональностью? Она работает?

– «Игла» находится в режиме ожидания. Все показатели в пределах нормы, насколько можно судить. Однако её основная функция – проход через сингулярность – уже выполнена. Текущее состояние можно сравнить с двигателем после достижения пункта назначения: включён, но не задействован.

Маркус обошёл «Иглу» по кругу. Стабилизаторы вокруг неё выглядели обычно – металл, провода, индикаторы. Человеческая технология, понятная и предсказуемая. Но в центре всего этого – объект, который отказывался подчиняться законам физики.

Он провёл рукой по одному из стабилизаторов. Холодный металл, знакомое ощущение.

– Эти системы я могу понять, – сказал он, скорее себе, чем «Сократу». – Они построены по принципам, которые работают. Но эта штука…

– «Игла» была создана не людьми, – напомнил ИИ. – Согласно восстановленным данным, её обнаружили в поясе Койпера в 2183 году. Происхождение неизвестно.

– Или было неизвестно.

– Уточните.

Маркус помолчал, глядя на тёмное веретено.

– Мы прилетели сюда, в эту… Интерстицию. «Сократ» говорит, что здесь есть что-то ещё – какой-то разумный паттерн. Может, это они создали «Иглу»? Оставили её для нас, чтобы мы смогли прийти?

– Гипотеза не противоречит имеющимся данным. Но подтвердить её невозможно без дополнительной информации.

– Которой у нас нет.

– Пока нет.

Маркус вздохнул. Он привык к проблемам, которые можно решить: сломанный механизм, неисправная цепь, течь в трубопроводе. Всё это имело причины, следствия, решения. Но «Игла» – и всё, что её окружало, – были чем-то другим. Загадкой, у которой, возможно, не было ответа. По крайней мере, не такого, который он мог бы понять.

Он развернулся и вышел из двигательного отсека.

Медотсек располагался в противоположном конце корабля. Маркус шёл туда, отмечая по пути мелкие детали: царапину на переборке, которую не помнил; пятно на потолке, похожее на след от какой-то жидкости; вмятину на двери одной из кают. Следы жизни, следы времени. Сколько месяцев – или лет – они провели на этом корабле до того, как потеряли память? Что происходило в эти месяцы?

Лена была в медотсеке, как он и ожидал. Она стояла у диагностического стола, изучая данные на голографическом дисплее. При его появлении обернулась – без удивления, без особого интереса. Просто констатировала факт его присутствия.

– Хольм.

– Скарсгард. – Он подошёл ближе, заглянул в дисплей. Графики, цифры, аббревиатуры, большинство которых ему ничего не говорили. – Что-нибудь нашла?

– Много чего. – Она провела пальцем по экрану, увеличивая один из графиков. – Смотри. Это уровни кортизола и адреналина в крови каждого из нас. Видишь паттерн?

Маркус не видел. Линии прыгали вверх-вниз, как на любом другом графике.

– Объясни.

– Эти показатели характерны для выхода из криогенного сна. Специфическая гормональная картина – тело восстанавливается после длительного периода пониженного метаболизма. Атрофия мышц минимальная, но заметная. Небольшое обезвоживание, дефицит некоторых витаминов. Классика криостаза.

– И что в этом странного?

Лена посмотрела на него – тем холодным, оценивающим взглядом, который, как он начинал понимать, был для неё нормой.

– Записей о криостазе нет. Ни одной. Я проверила бортовой журнал, медицинские логи, данные криокамер. Ничего. Как будто мы никогда не засыпали.

Маркус нахмурился.

– Но физиология говорит, что засыпали.

– Именно. Тела помнят то, чего не помним мы. И не помнят бортовые системы.

Она свернула график, вызвала другой – на этот раз что-то похожее на сканирование мозга.

– Вот ещё кое-что. Это твоя нейровизуализация.

Маркус увидел знакомые очертания человеческого мозга, подсвеченного разными цветами. Некоторые области светились ярче, другие – тусклее.

– Гиппокамп, – сказала Лена, указывая на одну из структур. – Отвечает за формирование и хранение долговременных воспоминаний. Видишь эти затемнения?

Маркус видел – тёмные пятна среди общего свечения, как дыры в ткани.

– Это повреждения?

– Не совсем. Скорее… лакуны. Области, где информация была, а теперь её нет. Не стёрта – именно изъята. Как если бы кто-то очень аккуратно вырезал определённые участки памяти, оставив структуру мозга нетронутой.

– «Игла», – сказал Маркус. – «Сократ» говорил, что она использует воспоминания как топливо.

– Возможно. Но это объясняет только эпизодическую память – события, переживания. А у нас сохранились навыки, знания, личность. Процедурная память цела. Семантическая – частично. Пострадала именно автобиографическая часть. – Лена помолчала. – Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие.

Маркус смотрел на изображение своего мозга с дырами вместо воспоминаний. Где-то там были годы его жизни: детство, юность, карьера, отношения, победы, поражения. Всё то, что делало его им. И всё это исчезло – аккуратно, хирургически.

– У остальных то же самое?

– Да. С незначительными вариациями. У Танаки потеря меньше – возможно, из-за возраста, меньше накопленного материала. У Волкова… – Она замолчала.

– Что у Волкова?

Лена вызвала другой скан – тот же мозг, но паттерн свечения был совершенно иным.

– Это его гиппокамп. Видишь разницу?

Маркус видел. Вместо относительно однородного свечения с тёмными пятнами – мозаика из ярких и тусклых участков, хаотичная, без видимой структуры.

– Что это значит?

– Я не уверена. Такого паттерна нет в медицинской литературе. Это не амнезия в обычном понимании. Скорее… – Она подбирала слова. – Как если бы его память была перезаписана много раз. Слой за слоем. Новая информация поверх старой, поверх ещё более старой. Палимпсест.

– То есть он помнит больше, чем мы?

– Или меньше. Или иначе. Невозможно сказать без детального обследования, на которое он вряд ли согласится.

Маркус вспомнил взгляд Дмитрия – тот странный, узнающий взгляд, которым он смотрел на капитана. Как на человека, которого видел много раз.

– Почему он должен отказаться?

Лена выключила дисплей. Голографические образы растворились в воздухе.

– Потому что он что-то скрывает. Я врач – я вижу, когда люди лгут. Волков не лжёт напрямую, но недоговаривает. Много недоговаривает.

– Может, он просто… замкнутый?

– Может. А может – он единственный из нас, кто знает, что происходит. И молчит по какой-то причине.

Маркус подумал об этом. О человеке с перезаписанной памятью. О взгляде, который знал слишком много. О молчании, которое скрывало слишком многое.

– Ты сказала капитану?

– Пока нет. Хотела сначала убедиться. – Лена посмотрела на него. – Теперь убедилась.

– И что думаешь делать?

– Наблюдать. Ждать. Собирать данные. – Она пожала плечами – движение, лишённое эмоций, просто констатация. – Это всё, что мы можем сейчас.

Маркус нашёл Амару в биологической лаборатории.

Она сидела за рабочим столом, уставившись на экран, где медленно вращалась трёхмерная модель какой-то молекулы. При его появлении вздрогнула, обернулась – и Маркус увидел на её лице выражение, которое мог описать только одним словом: растерянность.

– Хольм, – сказала она. – Который час?

Странный вопрос. Маркус посмотрел на часы, встроенные в рукав комбинезона.

– Четырнадцать двадцать семь по корабельному.

Амара смотрела на него несколько секунд, не моргая. Потом перевела взгляд на собственные часы. Потом – на дисплей рабочей станции.

– Нет, – сказала она медленно. – Это невозможно.

– Что невозможно?

– Когда я села за этот стол, было одиннадцать. Одиннадцать ноль три. Я помню точно – смотрела на часы, начинала работу. И сейчас… – Она снова посмотрела на дисплей. – Сейчас должно быть около часа. Максимум – половина второго. Я работала два, может быть, три часа.

– Три часа и двадцать минут, – сказал Маркус. – По твоим расчётам.

– Да.

– Но прошло больше трёх.

– Прошло семь. – Голос Амары дрогнул. – Семь часов, Хольм. Я потеряла четыре часа. Просто… пропустила.

Маркус подошёл ближе. На экране всё ещё крутилась молекула – что-то сложное, многоуровневое, с сотнями связей.

– Ты теряла сознание? Засыпала?

– Нет! – Она встала, отодвинув стул с резким скрипом. – Я работала. Анализировала данные. Делала заметки. Вот, смотри. – Она указала на планшет, лежащий рядом. – Записи. С временны́ми метками.

Маркус взял планшет, пролистал записи. Первая – 11:07. Вторая – 11:23. Третья – 11:58. Четвёртая…

– Четырнадцать ноль девять, – прочитал он вслух.

Между третьей и четвёртой записью – провал в два с лишним часа. Никаких промежуточных отметок, никаких заметок. Просто скачок.

– Я не замечала, – прошептала Амара. – Я работала, думала, записывала – и вдруг поняла, что за окном… – Она осеклась. – То есть, за окном ничего, понятно. Но освещение. Оно изменилось. Стало ярче. Дневной цикл сместился.