Экран ожил – не изображением внешнего мира, а данными. Схемы, графики, фрагменты текста. Информация появлялась и исчезала, сменяя друг друга с головокружительной скоростью.

– Миссия «Горизонт», – начал ИИ. – Дата старта: 17 марта 2200 года по григорианскому календарю. Цель: достижение границы наблюдаемой Вселенной на околосветовой скорости с использованием устройства, известного как «Игла времени».

– Что такое «Игла времени»? – спросил Рю.

– Артефакт неизвестного происхождения, обнаруженный в поясе Койпера в 2183 году. Форма веретена, приблизительная длина – два и три десятых метра. Материал не поддаётся анализу. Функция: создание локального искривления пространства-времени, позволяющего кораблю «проколоть» границу между космическими циклами.

– Космическими циклами? – переспросила Амара.

– Вселенная циклична. Большой Взрыв, расширение, замедление, сжатие, Большое Сжатие, сингулярность – и новый Большой Взрыв. Цикл повторяется. «Игла времени» позволяла пройти сквозь сингулярность Большого Сжатия и оказаться… здесь.

Юнь посмотрела на чёрный иллюминатор.

– Интерстиция.

– Да. Пространство между циклами. После смерти старой Вселенной, до рождения новой.

Молчание. Юнь почувствовала, как остальные пытаются осмыслить услышанное. Она сама пыталась – и не могла. Слова были понятны по отдельности, но вместе складывались во что-то невозможное.

– Мы пролетели всю Вселенную, – медленно произнёс Маркус. – И оказались за её пределами?

– Технически – да. Хотя «пределы» – не совсем корректный термин. Вселенная не имеет границ в обычном понимании. Но при достаточно высокой скорости и с помощью «Иглы» возможно достичь точки, где пространство-время само перестаёт существовать. И пройти сквозь неё.

– Зачем? – Это Лена. Её голос был ровным, клинически бесстрастным. – Зачем мы это сделали?

«Сократ» помедлил.

– Цель миссии, согласно официальным документам: исследование границ реальности, поиск ответов на фундаментальные вопросы о природе Вселенной. Однако полный набор инструкций был доступен только капитану и частично зашифрован. Шифр утерян вместе с остальными данными.

Юнь почувствовала на себе взгляды. Капитан. Она – капитан. Это она привела их сюда, в эту невозможную точку за краем всего. Только она не помнила зачем.

– Что произошло с нашей памятью? – спросила она.

– Невозможно определить с уверенностью. Наиболее вероятная гипотеза: «Игла времени» использует нейронную информацию в качестве… топлива. Проход через сингулярность требует энергии определённого типа – не электричества, не термоядерной реакции. Структурированной информации высокой сложности. Такой, как человеческие воспоминания.

– «Игла» съела нашу память? – Рю вскочил, едва не опрокинув стул. – Это что, шутка?

– Не съела. Использовала. Разница существенна. Информация не уничтожена – она трансформирована, стала частью процесса прохода. Теоретически это может объяснять, почему базовые навыки и идентичность сохранились, а эпизодическая память – нет.

Амара подалась вперёд.

– Мы знали об этом? До старта?

– Согласно восстановленным фрагментам – да. Экипаж был информирован о возможных рисках, включая частичную или полную потерю памяти. Все подписали документы о согласии.

– Мы согласились забыть всё? – Рю не садился, ходил вокруг стола. – Кто в здравом уме на такое пойдёт?

– Те, кому терять нечего, – сказала Лена.

Все посмотрели на неё. Она пожала плечами.

– Логично, не так ли? Миссия в один конец, за край Вселенной, с гарантированной потерей памяти. Кто полетит? Не те, у кого есть семья, дети, любимая работа. Те, кто хочет убежать. От чего-то или от кого-то.

Юнь почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не воспоминание – скорее, тень воспоминания. Ощущение пустоты, которая была в ней до, до полёта, до всего. Пустоты, которую она хотела заполнить – расстоянием, скоростью, невозможностью вернуться.

Она посмотрела на остальных. Маркус хмурился, глядя в стол. Рю остановился, застыл с выражением человека, который пытается вспомнить сон. Амара смотрела на свои руки. Лена – на экран, где всё ещё мелькали данные.

И Дмитрий. Он смотрел на Юнь. Снова. Тем же взглядом – узнающим, тяжёлым, будто видел в ней что-то, чего она сама не видела.

– «Сократ», – сказала Юнь, отворачиваясь от этого взгляда. – Что дальше? Что мы должны делать?

– Первоочередная задача: оценить состояние корабля и экипажа. Вторая: дождаться восстановления данных, которое прояснит ситуацию. Третья…

Пауза. Юнь ждала.

– Третья? – поторопила она.

– Существует проблема, о которой я должен сообщить. Согласно имеющимся данным, мы не единственные в Интерстиции.

Температура в отсеке как будто упала на несколько градусов.

– Объясни.

– Сенсоры корабля не фиксируют ничего в обычном электромагнитном спектре – это ожидаемо, в Интерстиции нет фотонов в привычном понимании. Однако «Игла времени» имеет собственные датчики, регистрирующие информационные структуры. И они показывают присутствие.

– Присутствие чего?

– Неизвестно. Датчики фиксируют паттерн высокой сложности на расстоянии, которое невозможно измерить в метрах или километрах. Ориентировочно – далеко, но в пределах досягаемости для коммуникации. Если бы у этого паттерна была воля и средства связи.

– Ты думаешь, это… разумное существо? – спросила Амара.

– Я думаю, что это структура, сопоставимая по сложности с разумом. Или превосходящая. Больше сказать не могу – данных недостаточно.

Юнь оглядела экипаж. Шесть человек. Шесть незнакомцев, выброшенных за край реальности, с пустой памятью и единственным кораблём. И где-то в этой невозможной тьме – что-то ещё.

– Хорошо, – сказала она. Голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. – Начнём с первоочередного. Лена, проведи полное медицинское обследование каждого. Маркус, проверь инженерные системы, убедись, что корабль в порядке. Амара, помоги «Сократу» с восстановлением данных – может быть, твоя специальность пригодится. Рю, осмотри пилотажные системы, навигацию. Дмитрий…

Она повернулась к нему. Он всё ещё смотрел на неё, и теперь, вблизи, она видела: его глаза были не просто светлыми – они были выцветшими. Как у человека, который слишком долго смотрел на что-то слепящее.

– Ты физик. Попробуй понять, где мы и что с нами происходит.

Он кивнул. Медленно, не отводя взгляда.

– Понял.

Юнь сидела в командном кресле, одна в тишине рубки.

Экипаж разошёлся выполнять задания – или подобие заданий. В действительности никто не знал, что делать. Они играли в организацию, в порядок, потому что альтернативой был хаос. Юнь давала указания, потому что была капитаном. Остальные подчинялись, потому что так было проще.

Она смотрела на чёрный экран.

Где-то там – что-то. «Паттерн высокой сложности». Слова «Сократа» не выходили из головы. Разум или то, что могло им быть. В пустоте, которая не должна существовать.

Юнь попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Детство. Дом. Лица родителей, если они у неё были. Первую любовь. Первое разочарование. Что-нибудь личное, человеческое.

Ничего.

Она знала своё имя. Знала возраст. Знала, что была пилотом грузовых челноков, потом – чем-то другим. Знала, что полетела, потому что хотела убежать. Но от чего? Куда? Зачем?

Пустота в голове отзывалась эхом пустоты за бортом.

– «Сократ».

– Да, капитан?

– Эти данные, которые ты восстанавливаешь. Там есть личные записи? Дневники, сообщения?

– Да. Каждый член экипажа вёл личный журнал. К сожалению, большая часть информации повреждена. Но некоторые фрагменты могут быть восстановлены.

– Когда?

– От двенадцати до сорока восьми часов, в зависимости от степени повреждения.

– Приоритизируй мои записи.

– Вас понял.

Юнь откинулась в кресле. Тело всё ещё ныло, но уже меньше. Адаптация. Организм приспосабливался, восстанавливался после… чего? Криосна? Прохода через сингулярность? Она не знала.

Дверь за спиной открылась с тихим шипением.

Юнь обернулась. В проёме стоял Дмитрий.

– Можно?

Она кивнула. Он вошёл, и дверь закрылась за ним. Несколько секунд он стоял молча, глядя на экран – на ту же черноту, которую разглядывала она.

– Ты что-нибудь выяснил? – спросила Юнь.

– Немного. – Он подошёл ближе, встал у соседней консоли. – Интерстиция – не пустота в обычном понимании. Это пространство без фиксированной метрики. Здесь нет расстояния в привычном смысле. Нет времени в привычном смысле. Есть только… возможность.

– Возможность чего?

– Нового начала. Нового Большого Взрыва. Новой Вселенной.

Юнь помолчала.

– «Сократ» сказал, что мы пришли сюда, чтобы что-то исследовать. Найти ответы.

– Возможно. А возможно – чтобы стать частью ответа.

Она посмотрела на него. Он не смотрел на неё – смотрел на экран, на черноту. Его лицо в профиль казалось высеченным из камня.

– Ты помнишь больше, чем говоришь, – сказала Юнь. Это не было вопросом.

Пауза. Долгая.

– С чего ты взяла?

– Ты смотришь на меня так, будто знаешь меня. Будто мы встречались. Не здесь – раньше. Давно.

Дмитрий повернулся к ней. Его глаза – выцветшие, усталые – встретились с её глазами.

– Ты ошибаешься.

– Нет.

Молчание. За иллюминатором – та же невозможная чернота, что и всегда. Та же пустота, от которой хотелось отвернуться, закрыть глаза, притвориться, что её нет.

– Даже если бы я помнил что-то, – сказал Дмитрий наконец, – я не уверен, что это помогло бы. Память – не надёжный свидетель. Особенно здесь.

– Что ты имеешь в виду?

– Интерстиция влияет на всё. На пространство, на время. На информацию. В том числе – на информацию, которую мы называем памятью. – Он отвернулся к экрану. – Возможно, то, что мы помним – или не помним, – не имеет отношения к тому, что было на самом деле.

– Это звучит как отговорка.

– Это звучит как правда. Которую я пока не могу доказать.

Юнь хотела настоять. Потребовать ответов. Приказать – она капитан, это её право.

Но что-то остановило её. Может быть, усталость в его голосе – не физическая, а какая-то другая, более глубокая. Может быть, выражение его лица – не закрытое, скорее, защищённое. Как у человека, который носит броню так долго, что забыл, что под ней.

– Ладно, – сказала она. – Пока – ладно. Но этот разговор не окончен.

– Я знаю.

Он повернулся, чтобы уйти. У двери остановился.

– Капитан.

– Что?

– Береги себя. – Пауза. – Интерстиция… она меняет вещи. Людей. Будь осторожна с тем, что кажется тебе правдой.

Дверь закрылась за ним.

Юнь осталась одна.

Первый день в Интерстиции подходил к концу – если здесь вообще имело смысл говорить о днях. Корабль жил по собственному ритму: восемь часов освещения, восемь часов полумрака, восемь часов темноты. Имитация земных суток, созданная для психологического комфорта экипажа.

Юнь не чувствовала комфорта.

Она обошла корабль – весь, от рубки до двигательного отсека. Знакомилась с пространством, которое должна была знать, но не помнила. «Горизонт» оказался больше, чем она ожидала: командный модуль, научный модуль, жилой блок с шестью каютами, общий отсек, медицинский отсек, технический коридор, грузовой трюм, двигательный отсек с той самой «Иглой времени» в центре.

«Иглу» она разглядывала дольше всего.

Веретено из чего-то, что не было металлом и не было камнем. Поверхность – матовая, тёмная, с едва заметным мерцанием, которое казалось не отражённым светом, а чем-то изнутри. Когда Юнь подошла ближе, у неё возникло странное ощущение: «Игла» знала о её присутствии. Не видела, не слышала – ощущала.

Это было неприятно.

– Опасно? – спросила она вслух.

– Нет, – ответил «Сократ». – «Игла» не проявляет активности. Она в режиме ожидания. Но рекомендую соблюдать дистанцию – её свойства изучены не полностью.

Юнь отступила. «Игла» осталась неподвижной – просто объект, просто устройство. Но ощущение взгляда в спину не проходило, пока она не вышла из отсека.

Теперь она была в своей каюте. Маленькое помещение – койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. На стене – экран, показывающий ту же черноту, что и везде. На столе – личные вещи, смысла которых она не помнила: браслет из потемневшего серебра, блокнот с чистыми страницами, фотография…

Юнь взяла фотографию.

Маленькая девочка. Лет пяти-шести. Тёмные волосы, круглое лицо, улыбка с щербинкой от выпавшего молочного зуба. Она сидела на коленях у женщины – у Юнь, молодой Юнь, с лицом, не тронутым тем, что тронуло его позже.

Дочь?

Юнь попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Имя. Голос. Запах детских волос. Тепло маленького тела рядом.

Ничего.

Только фотография. Только лицо ребёнка, которого она не помнила.

Юнь положила фото обратно. Руки дрожали – едва заметно, но дрожали.

Она легла на койку. Потолок каюты был серым, гладким, безликим. Она смотрела на него и думала – вернее, пыталась думать. Но мысли разбегались, не складываясь в целое.

Дочь. У неё была дочь. Или есть? Что с ней сейчас? Где? С кем?

Сколько лет прошло с момента старта? «Сократ» говорил о «значительном времени». Годы? Десятилетия? При релятивистских скоростях время текло по-разному для тех, кто летит, и тех, кто остался. Для экипажа «Горизонта» могли пройти месяцы. Для Земли – миллионы лет. Или миллиарды.

Девочки на фотографии больше не было. Это Юнь знала наверняка – не разумом, а чем-то глубже. Девочка выросла, состарилась, умерла. Вместе с ней – все, кого Юнь когда-либо знала. Земля, человечество, всё, что имело значение.

Осталась только пустота за бортом.

И странный взгляд Дмитрия Волкова.

Юнь закрыла глаза. Сон пришёл не сразу – крадучись, как вор. Она проваливалась в него рывками, выныривая из полудрёмы, снова погружаясь.

Последнее, что она видела перед тем, как темнота взяла своё, – лицо девочки с фотографии. Улыбка с щербинкой. Голос, который она не помнила, но почему-то знала:

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Потом – ничего.

Она проснулась от звука.

Не громкого – наоборот, едва различимого. Шёпот? Скрежет? Юнь лежала неподвижно, прислушиваясь. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, как будто сам воздух вибрировал на частоте, которую не улавливал слух, но чувствовало тело.

Потом – тишина.