Глава 2: Доказательство

Лин Чжоу ненавидела сенсации.

Это была не просто неприязнь – профессиональная, приобретённая за годы работы в науке, где каждое «революционное открытие» в девяти случаях из десяти оказывалось статистической флуктуацией, ошибкой калибровки или чьим-то карьерным ходом. Нет, это было что-то более глубокое. Личное. Уходящее корнями в детство, в маленькую квартиру на двадцать третьем этаже шанхайской высотки, где бабушка – единственный выживший член семьи после «культурной революции» – учила её первому и главному правилу: «Не верь лозунгам. Не верь обещаниям. Верь только тому, что можешь проверить сама».

Бабушка говорила это, перебирая рис – зёрнышко за зёрнышком, отделяя хорошие от порченых. Медленно. Методично. Без эмоций.

«Революции приходят и уходят, – говорила она. – Рис остаётся. Математика остаётся. Правда остаётся. Всё остальное – шум».

Лин было шесть. Она не понимала, что такое «культурная революция». Она понимала только, что бабушка никогда не повышает голос, никогда не плачет, никогда не смеётся громко. Как будто внутри неё что-то сломалось давным-давно и так и не срослось.

Позже Лин узнала историю. Дед – профессор математики – расстрелян в шестьдесят седьмом. Родители бабушки – сосланы в деревню, умерли от голода в семидесятом. Сама бабушка – пятнадцать лет лагерей за «контрреволюционную деятельность», которая заключалась в том, что она хранила книги мужа.

«Не верь системам, – говорила бабушка, и её пальцы продолжали перебирать рис. – Верь людям внутри систем. Но проверяй. Всегда проверяй».

Сейчас, сорок лет спустя, Лин сидела в операционной комнате детектора LIGO Hanford и смотрела на файл, присланный из Принстона.

Файл был подписан именем Маркуса Венна.

Маркус Венн. Легенда. Три номинации на Нобелевскую премию. Автор алгоритмов, которые сделали возможным первое обнаружение гравитационных волн. И – если верить слухам – умирающий от БАС человек, который в последние два года не покидал своей лаборатории.

Лин никогда не встречала его лично. Только читала статьи, слушала доклады, видела фотографии: худощавый немец с острым взглядом и презрительной складкой у губ. Гений. Высокомерный до невозможности. Из тех, кто на конференциях задаёт вопросы не для того, чтобы узнать ответ, а чтобы продемонстрировать, что знает больше докладчика.

Она не любила таких людей.

Но она уважала их работу.

И теперь эта работа лежала перед ней – сто сорок мегабайт данных, десятки страниц анализа, и заключение, от которого у неё перехватило дыхание.

«Структурированный сигнал в данных LIGO-3. Возможный искусственный источник. Требуется независимая верификация».

Операционная комната LIGO Hanford располагалась в неприметном одноэтажном здании посреди пустынной равнины восточного Вашингтона. За окном – полынь, колючий кустарник и бетонные трубы интерферометра, уходящие к горизонту. Четыре километра в одну сторону, четыре – в другую. Буква L, вписанная в ландшафт.

Лин работала здесь семь лет – с тех пор, как ушла из Калтеха после защиты докторской. Официально – потому что LIGO предложил лучшие условия. Неофициально – потому что хотела быть как можно дальше от Лос-Анджелеса. От квартиры, где они жили с Дэниелом. От перекрёстка, где его машина столкнулась с грузовиком. От всего, что напоминало о жизни, которая закончилась в одно мгновение шесть лет назад.

Она не бежала. Она просто… переместилась.

В место, где единственным шумом был шум вакуума. Где единственными собеседниками были уравнения. Где можно было работать по восемнадцать часов в сутки и никто не спрашивал, почему она не идёт домой.

Потому что дом – это было здесь. Мониторы. Данные. Гравитационные волны, прокатывающиеся сквозь пространство-время, несущие отголоски катаклизмов миллиардолетней давности.

Рябь на поверхности вселенной.

Она понимала их лучше, чем людей.

Файл Венна открылся на третьем мониторе – том, который она держала для «особых случаев». Обычно там крутились симуляции или архивные данные. Сейчас – спектрограммы, графики, столбцы цифр.

Лин пробежала глазами первые страницы. Методология – стандартная, его собственный алгоритм выделения сигнала. Данные – три месяца наблюдений со всех четырёх основных детекторов. Результат…

Она остановилась.

Перечитала.

Ещё раз.

«Последовательность простых чисел (2, 3, 5, 7… до 47), закодированная в интервалах между пиками амплитуды. Галактоцентрические координаты, соответствующие положению Солнечной системы с точностью до 0.02%. Временные метки, указывающие на события через 140±12 и 280±23 лет от текущей даты».

Бабушкин голос, спокойный и бесстрастный, зазвучал в голове: «Не верь. Проверяй».

Лин отодвинула клавиатуру. Потёрла глаза. Посмотрела в окно – на полынь, на закат, на бесконечную пустоту вашингтонской степи.

Потом вернулась к монитору и открыла архив сырых данных.

Следующие семьдесят два часа она почти не спала.

Не потому, что не могла – организм давно привык к её режиму, три-четыре часа сна, кофе, работа, повторить. Не потому, что не хотела – койка в комнате отдыха была вполне удобной, и никто бы не осудил её за перерыв.

Просто… не получалось остановиться.

Данные затягивали. Каждая новая проверка порождала новые вопросы. Каждый новый вопрос требовал новой проверки. Она чувствовала себя альпинистом, который начал восхождение и обнаружил, что гора уходит в облака – конца не видно, но и повернуть назад уже невозможно.

Первые двенадцать часов она потратила на то, чтобы воспроизвести анализ Венна. Шаг за шагом. Строка за строкой. Его алгоритм – открытый код, опубликованный пять лет назад – запустился без проблем. Данные загрузились. Фильтры применились.

Результат совпал.

Простые числа. Координаты. Временные метки.

Лин нахмурилась.

Это ничего не доказывало. Его алгоритм – его результат. Если ошибка в коде, она воспроизведётся.

Она написала свой алгоритм. С нуля. Другая архитектура, другие фильтры, другой подход к выделению сигнала. Шесть часов работы – она печатала быстро, почти не останавливаясь, пальцы помнили клавиатуру лучше, чем она помнила лица коллег.

Запустила.

Результат совпал.

Лин откинулась на спинку кресла. Потолок операционной комнаты был серым, с квадратами подвесных плит и мерцающими лампами. Она смотрела на него и думала: «Это невозможно».

Потому что это было невозможно. Гравитационные волны не несут структурированной информации. Они – побочный продукт. Отходы. Эхо давних катастроф. Никто не может их модулировать. Никто не может вложить в них сообщение.

Никто из тех, кого она знала.

На двадцать четвёртом часу она нашла ошибку.

Точнее – нашла то, что приняла за ошибку.

Один из фильтров – тот, который отсекал высокочастотный шум – работал некорректно. Не в алгоритме Венна. В детекторе. В самом LIGO Hanford, в её родном детекторе, который она знала как собственную квартиру.

Фильтр пропускал часть шума, которую должен был отсекать. Крошечные флуктуации – на уровне десяти в минус двадцать первой метра, почти невидимые на фоне основного сигнала. Но они были. И они повторялись.

Лин почувствовала укол разочарования. Вот оно. Артефакт. Ошибка калибровки. Венн принял шум за сигнал, и она – дура – потратила сутки на то, чтобы воспроизвести его заблуждение.

Она написала скрипт для удаления этих флуктуаций. Запустила анализ заново.

Простые числа исчезли.

Координаты исчезли.

Временные метки исчезли.

Лин улыбнулась – впервые за двое суток. Горькая улыбка, но всё же. «Вот и всё, – подумала она. – Легенда ошиблась. Бывает».

Она потянулась к клавиатуре, чтобы написать отчёт.

И замерла.

Что-то было не так.

Она вернулась к данным. К тем самым высокочастотным флуктуациям, которые фильтр пропускал. Посмотрела на них внимательнее.

Они не были случайными.

Бабушка рассказывала ей про войну. Не Вторую мировую – ту, другую, которая шла внутри страны. Про то, как люди прятали послания в самых неожиданных местах. В швах одежды. В рисунках на фарфоре. В музыке – одна нота выше, другая ниже, и только знающий мог прочесть.

«Шум – лучшее укрытие, – говорила бабушка. – Когда все кричат, шёпот не слышен. Но он там. Всегда там».

Лин смотрела на высокочастотные флуктуации.

Они не были шумом.

Они были вторым слоем сигнала.

Следующие двадцать четыре часа она провела, разбирая этот слой. Отделяя его от фона. Структурируя.

Венн не заметил его. Или заметил – но не успел проанализировать. Или намеренно оставил для неё, как тест. Проверку: достаточно ли она хороша, чтобы увидеть то, что он видел?

Она не знала.

Она знала только, что данные разворачивались перед ней, как свиток с древним текстом. Буква за буквой. Символ за символом.

Сначала – простые числа. Снова. Но в другой кодировке, сжатой, эффективной. Как будто кто-то повторял сообщение, убедившись, что первая версия дошла.

Потом – координаты. Те же, что нашёл Венн. Но с дополнением: не только положение Земли в Галактике, но и её траектория. Вектор движения. Скорость. Как будто кто-то хотел сказать: «Мы знаем не только где вы, но и куда вы движетесь».

Потом – временные метки. Те же сто сорок и двести восемьдесят лет. Но с чем-то ещё. С чем-то, чего она не могла расшифровать. Плотные блоки данных, похожие на сжатые файлы. Информация внутри информации.

И наконец – изображение.

Грубое. Пиксельное. Чёрно-белое.

Два круга, один внутри другого. Волнистая линия между ними.

Лин смотрела на него и чувствовала, как по спине бежит холодок. Не от страха – от узнавания. Она видела такие диаграммы раньше. В статьях по космологии. В теоретических работах о структуре вселенной.

Браны.

Две браны, плавающие в многомерном пространстве.

И что-то между ними.

На семьдесят втором часу она сдалась.

Не анализу – анализ был завершён. Данные подтверждены. Сигнал – реален. Структура – искусственная. Источник – неизвестен.

Она сдалась попытке объяснить это рационально.

Потому что рационального объяснения не было.

Лин встала из-за компьютера. Ноги затекли – она не замечала этого часами, но теперь боль накатила волной. Она прошлась по комнате, разминая мышцы. За окном был день – который день? она не помнила. Солнце висело над горизонтом, белое и безразличное.

Она подошла к кофемашине. Налила себе чашку – пятую? десятую? Кофе был горьким и холодным, но она выпила его залпом.

Потом достала телефон.

Номер Венна был в базе данных коллаборации LIGO. Она никогда им не пользовалась – никогда не было нужды. Но теперь…

Палец завис над экраном.

Что она ему скажет? «Я проверила ваши данные, и вы были правы»? «Я нашла то, что вы пропустили»? «Я не знаю, что это значит, но я напугана до чёртиков»?

Лин не боялась. Это было неправильное слово. Она чувствовала что-то другое – что-то, для чего у неё не было названия. Как будто земля под ногами вдруг стала зыбкой. Как будто законы, которым она верила всю жизнь, оказались частью чего-то большего.

Она нажала «вызов».

Гудки. Один. Два. Три.

Щелчок.

Тишина.

Потом – голос. Синтетический. Механический. Как из старых научно-фантастических фильмов.

– Доктор Чжоу. Я ждал вашего звонка.

Лин моргнула. Она не представлялась. Не успела.

– Профессор Венн?

– Ваш номер в базе, – ответил синтезатор. – И вы – единственная, кому я отправил файл. Логический вывод.

Пауза. Лин поняла: он не мог говорить сам. БАС. Она читала об этом, но одно дело читать, другое – слышать этот голос, человеческие слова, произнесённые машиной.

– Я проанализировала данные, – сказала она. – Семьдесят два часа.

– Быстрее, чем я ожидал.

Это было… комплиментом? Она не была уверена.

– Я подтвердила ваши результаты. Простые числа, координаты, временные метки.

– Я знаю.

– Откуда?

Снова пауза. Она слышала тихое гудение – видимо, интерфейс обрабатывал движения его глаз, переводя их в текст.