Глава 3

Лекс

Мать поднялась со стоящего у кровати сына кресла. Кардиомонитор подсказывал, что сердце бьется все чаще. Но грудь ее ребенка, до этого мерно вздымающаяся и опадающая, неожиданно замерла. Сын перестал дышать.

Первая мысль, что пришла ей в голову, наверное, была самой глупой, какую можно придумать. «Но врач же обещал, – подумала женщина. – Он сказал, что положение стабильно и что сын может лежать в коме хоть годы».

Конечно же врач говорил совершенно о другом. Да она и сама понимала, что глупо надеяться на какие-то обещания. В нынешнем положении сына надеяться легче было на чудо, чем на врачей. Они могли лишь поддерживать в нем жизнеспособность, но сейчас под вопросом стояло и это.

В палату, словно пчела, привлеченная цветочным ароматом, влетела медсестра. Мать просто задержалась в отделении допоздна, ей позволили посидеть с сыном – это все равно ничего не меняло. В больнице сейчас оставалась только дежурная смена.

Но медсестра явно оказалась из опытных. Не задерживаясь ни на секунду, она щелкнула парой тумблеров, отключая противный писк-предупреждение, надела на лицо мальчика кислородную маску и начала готовить аппарат для искусственной вентиляции легких.

* * *

Лексу мешали. Этот сон оказался не таким управляемым, как ему виделось сначала, но зато чудовищно похожим на реальность. Ему нужно было подумать, хотя бы десяток секунд, а кашель не позволял сосредоточиться ни на мгновение.

Поэтому Алексей перестал дышать. Сердце, пытаясь воспользоваться остатками кислорода в крови (этот сон обманул даже его собственное сердце!), застучало сильнее и чаще.

Но кто-то невидимый словно заставлял его сделать вдох и снова закашляться.

Лекс держался.

Он считал, что все-таки это его сон. И каким бы неприятным он в данный момент ни был, только Лекс может им управлять. Вода не помогла – что ж, но она появилась, как и дом, как, надо полагать, и лес.

В идеальном случае Лекс мог просто отказаться от дыхания. Но почему-то не сомневался, что тело его не послушается. Что-то подсказывало: создавать дома в лесу значительно легче, чем заставить собственные легкие отказаться от воздуха, пусть даже в призрачной реальности сна.

Лексу хватило нескольких секунд, чтобы успокоиться и начать творить. В лицо подул ветер с отчетливым привкусом озона, хотя никакой грозой в этом осеннем лесу и не пахло. Зато ветер принес запах имбиря, свежесть и спокойствие.

Продолжая сдерживать дыхание, Лекс глотнул еще воды из стакана, который чудесным образом даже не опрокинулся, и лишь после этого выдохнул. Именно выдохнул, с силой выталкивая, выдавливая воздух из легких, сжав горло так, что остатки богатой углекислым газом смеси выходили вместе с хрипом.

И лишь когда в легких не осталось, наверное, даже кубического сантиметра воздуха, он вдохнул свежий ветер. Вдохнул загадочный имбирь, смешанный с колючим озоном.

Горло сжималось от боли, но кашлять Лекс перестал. Следующий выдох сопровождался таким же хрипом. Будь он не во сне, сорвал бы себе голос после таких выдохов, а здесь все равно собеседников не наблюдалось.

Силовое дыхание помогло, и неизвестный фантом постепенно ослабил свою хватку на шее.

Лекс посмотрел на колено. Боль охватывала ногу все сильнее и сильнее. Один из уколов боли оказался настолько сильным, что у мальчика заболело сердце.

Лекс представил себе ванну, доверху наполненную ледяными кубиками. Почему-то эта ванна стояла сразу за входной дверью.

Мальчик встал и, прихрамывая, вошел в дом. По дороге он все же зацепил стакан, и тот неудачно упал с крыльца – ударился о камень и разлетелся на множество крупных стеклянных осколков.

Зайдя внутрь, Лекс тут же опустил левую ногу в ванну. Целиком. Какое бы испытание сон ему ни приготовил, мальчик чувствовал, что в данном случае проще немного потерпеть, и боль уйдет сама по себе. Или он с ней свыкнется окончательно. Так или иначе, лед мог ему в этом помочь.

* * *

Подоспевший минутой позже дежурный врач включил аппарат искусственной вентиляции легких. Ни он, ни мать Лекса не заметили, как мальчик сделал первый вздох за мгновение до того, как аппарат заработал. Сестра заметила, но решила, что ей почудилось. В ее длительной практике случались и не такие чудеса, так что она отнеслась к этому спокойно, лишь отметив для себя, что мальчика надо будет побыстрее отключить от аппарата. Попробовать, сможет ли он дышать и без чужой помощи.

* * *

Боль унялась лишь через пару часов. Но Лекс сильно хромал и ничего не мог с этим поделать. Когда нога находилась в расслабленном состоянии, то о себе не напоминала, но как только мальчик пытался пройтись, загнанная вглубь боль сразу давала о себе знать. Поэтому Лекс начал прихрамывать, даже сам того не замечая.

Тем не менее, как только стало полегче, Лекс вновь вышел наружу. Родители всегда журили за излишнюю, на их взгляд, для его возраста практичность. Мать как-то даже заметила, что художники должны быть рассеянными и не видящими ничего вокруг. Лекс тогда ответил, что он не художник. А про себя подумал, что художники точно не должны жить по навязанным кем-то шаблонам. На то они и художники, чтобы быть уникальными, каждый по-своему. Вот он, например, отличался практичностью, опрятностью и на удивление спокойным характером.

Ему пора было осмотреть владения сна, понять, есть ли у них границы, какие физические законы он может нарушать, а какие – нет. Даже в собственном сне своевременная инвентаризация, безусловно, полезна.

Поэтому мальчик неторопливо шел по лесу, рассматривая деревья, кусты, облетевшие листья всех цветов. В какой-то момент Лекс поднял глаза и посмотрел на небо – светло-голубое. Он опустил голову обратно, зажмурился и представил такое же небо, но немного позднее, когда солнце только-только готовится зайти.

Открыл глаза и вновь поднял голову. Небо ощутимо потемнело, стало почти синим.

Лекс кивнул. То что в этом месте он легко может играть с цветами, он уже ощутил. Вполне. А как насчет границ?

Подспудно мальчик ожидал, что через какое-то время ходьбы по лесу он наткнется на барьер, некую невидимую преграду, ограничивающую его возможности в этом мире. Не мог же тот быть бесконечным? Не мог же Лекс выдумать бесконечный мир?

Он шел и шел вперед, ожидая встретить если не заслон, то хотя бы что-то новое в становившемся аляповато-однообразным лесу.

И увидел барьер ровно в тот момент, когда ожидал. Лекс прошел по лесу, наверное, с километр, прежде чем заметил впереди неяркое радужное сияние. Пробравшись чуть дальше, мальчик попал на прогалину, сразу за которой ввысь уходила силовая стена.

Он не мог сказать, что стена непрозрачна, но и того, что находилось за ней, нельзя было разглядеть. Вполне возможно, за ней ничего больше не было.

Преграда переливалась цветами осеннего леса. Лексу чудилось, что ее мерцание попадает в такт с ветром, но ручаться бы не стал. На всякий случай он подошел поближе и тронул стену пальцами. Стена как стена. Плотная и уж точно непроходимая.

Лекс пожал плечами и повернул назад, в сторону дома на краю оврага.

Он сделал всего несколько шагов, но что-то, какая-то мысль заставила его остановиться. Странно. Вот он ждал границу своих владений, ждал увидеть ее именно где-то здесь. И она тут же появилась.

Лекс прикрыл глаза и представил, что нет никакой границы. Что дальше все так же простирается бескрайний лес. Нет, даже не так. Бескрайний лес, которым заросли холмы. Горы вдалеке, прячущие свои пики в облаках и снегах. Река, стекающая с этих гор и несуетно петляющая между холмов. И осень, и небо, вернувшееся в полдень.

Мальчик открыл глаза и обернулся. Барьера больше не было. Все стало в точности таким, как он только что себе представил. Его мир, представленный им, выдуманный от начала до конца, до мельчайшей детали. Греза, которая не исчезает.

Нет здесь никаких барьеров, кроме тех, что он выдумает себе сам.

Лекс оглядел окрестности, любуясь, запоминая, домысливая детали. Ему казалось важным закрепить эту картину в памяти. Наверное, он мог бы создать все заново, может быть, даже еще более совершенным, но сейчас хотел именно этот лес, эти горы и эту речку.

Удовлетворенно кивнув, мальчик отвернулся и снова двинулся в сторону дома.

Во второй раз его остановила не собственная мысль, а какой-то внешний фактор. Так же, как недавно Лекса накрыло удушающей болью в шее. Что-то подобное происходило и сейчас. Творилось нечто, чего он не планировал, не представлял, не предвидел, не ожидал.

Лес вокруг прикрыло дымкой. Странным туманом, дающим ощущение, что мальчик стал хуже видеть. Этот же туман сделал воздух вокруг Лекса заметно гуще, мешая ему двигаться, замедляя шаги.

Потом туман попал в его сознание. Мысли моментально начали путаться, и через пару секунд он уже с трудом соображал, где находится и как очутился в этом лесу, затянутом сплошным беспросветным маревом.

Лексу стало дурно. Ноги подкосились, и он бы упал, если бы не тот же уплотнившийся воздух, легко удерживающий его в вертикальном состоянии.

Потом вновь пришла боль. Только на этот раз, похоже, ее вызвал сам Лекс. Какие-то инстинктивные части его разума, доставшиеся от далеких предков, заставили мальчика застонать от боли. Зато сознание слегка прояснилось. Несильно, но все же достаточно для того, чтобы Лекс мог пытаться мыслить связно.

Что-то происходило. И это вызвал не он. По крайней мере, он не хотел вызывать это сознательно. Что, однако, по здравому рассуждению не означало, что он не мог вызвать это своими действиями. Не нарочно.

Лекс огляделся. И, конечно, не увидел ничего интересного в сплошном тумане. Он чуть прикрыл веки и представил ясный и прозрачный осенний воздух. Настолько чистый, что даже горы вдалеке видны в мельчайших деталях. Даже облака у вершин исчезли, обнажая снежные шапки самых высоких пиков.

Мальчик открыл глаза.

Стало чуть лучше. Но никаких гор все равно не было видно и в помине. Сейчас он смог разглядеть хотя бы деревья в паре десятков метров, а не только то, что находилось на расстоянии вытянутой руки.

Новый толчок боли в колене не добавил ясности сознанию. Зато внутри Лекса проснулось почти незнакомое раньше чувство ярости.

Земля вокруг содрогнулась. Кто-то или что-то на него нападало. И хотя он не понимал, догнал ли его собственный кошмар, или таящееся в глубине тумана существо имело иное происхождение, это мало что меняло. Лекс, вскормленный болью и яростью, сейчас предпочел бы сначала разобраться с врагом и лишь потом раскладывать по полочкам теории.

Но он же был во сне?! А значит, неважно, где это существо. Важно победить его тем, единственным оружием, которое имеет смысл во сне.

Он бы назвал его воображением.

* * *

Лекс подпрыгнул высоко в воздух, подогнул ноги и рухнул на землю коленями. И левым, и правым, хотя сейчас его волновал лишь удар по левому колену.

Боль вспыхнула в ноге маленьким взрывом, и вместе с ней пришла ярость, почти полностью прояснившая сознание. Лекс посмотрел прямо перед собой. Времени зажмуриваться у него не было, но он все же не верил, что сумеет перестроить окрестности прямо у себя на виду.

Поэтому он моргнул, а не зажмурился.

Моргнул, и окружающий лес исчез, оставив вместо себя лишь голую, выжженную пустыню. Огромное солнце, неспособное насытиться, продолжало нападать на потрескавшуюся землю. Даже через подошвы Лекс почувствовал исходящий от поверхности жар.

И никакого тумана.

Мальчик осмотрелся, ища хоть какие-то признаки врага, но увидел лишь белесый дым на горизонте. Дым-туман, отогнанный далеко от Лекса, но стремительно приближающийся. Пятно дыма сужалось кверху, постоянно кружило, слегка напоминая торнадо, и сокращало расстояние до добычи.

Выглядело страшновато, но вместо того, чтобы побежать, Лекс шагнул вперед, навстречу смерчу.

Моргнул.

Теперь и он, и смерч двигались друг к другу по дну глубокого мертвого ущелья. Увильнуть здесь было невозможно. Только бежать или наступать. Мальчик знал, что создал это ущелье сам, вплоть до потрескавшегося камня, которого коснулся, прежде чем вновь шагнуть вперед.

Но вот двигающийся навстречу смерч – своего врага – он не представлял. Смерч пришел в это место сам. Кто-то иной проецировал в его мир кружащийся в сумасшедшем танце туман.

Лекс шагнул еще, еще и еще, а потом побежал.

Смерч сначала тоже быстро приближался, но как только расстояние сократилось, начал притормаживать, замедляться. Пока не встал мертво на одном месте.

Лексу оставалось пробежать метров пятьдесят, чтобы столкнуться с туманом, когда тот начал отступать. Не просто улепетывать по дну ущелья, но еще и расползаться, растекаться дымчатыми ручейками.

Лекс отрицательно качнул головой.

Моргнул.

В саванне шел проливной дождь – нечастый желанный гость. Трава жадно впитывала каждую каплю, и далеко не любой из них удавалось достичь земли. Но дождь безудержно атаковал поверхность, и защитник-трава постепенно сдавала рубеж за рубежом. Струйки тут же превращались в ручьи, ручьи – в реки, а реки – в бурлящие потоки.

Пытающаяся расползтись дымка не смогла рассредоточиться под постоянными ударами капель. Чтобы защититься, она наоборот сжалась в небольшой крутящийся клубок, достигнув такой плотности, что потемнела и стала почти черной.

Похоже, враг только сейчас понял, что опасность, возможно, угрожает и ему самому.

В дождливый воздух проникло нечто вроде животного визга. Ударило по ушам, и Лекс слегка втянул голову в плечи, но продолжал приближаться.

Клубок превратился в эфемерного паука со жвалами, смотрящими в сторону мальчика. Паук прыгнул, пытаясь разом покончить со своей жертвой.

Лекс моргнул.

Прямо перед ним возникла хрустальная стена, остановившая прыжок паука, так и не успевшего превратиться во что-то другое. От удара паук сначала замер, а потом медленно сполз на землю.

Лекс почти подошел к своей стене, когда паук что-то сделал. Наверное, тоже моргнул по-своему. Не в силах убрать созданную Лексом стену, он просто переместился и оказался по другую ее сторону. Прямо перед мальчиком.

Жвала сомкнулись на плече Лекса, почти у самого горла. Боль ничуть не походила на призрачную. Наоборот, боль оказалась самой настоящей.

Лексу снова стало дурно. Сознание плыло. Казалось, паук не кусает его, а высасывает из него соки, кровь, разум, душу.

Душу!

Ноги Лекса задрожали, и снова дало знать о себе колено.

Такой ярости мальчик не ощущал никогда в жизни. Более того, он чувствовал, что эта ярость ему не принадлежит. Что она – нечто находящееся при нем, но не имеющее с ним ничего общего.

Лекс моргнул.

Мир сузился до небольшой комнаты. В той ее части, которую занимал паук, возникла пространственная решетка из металлических прутьев. Лекс видел даже ржавчину на некоторых из них.

А еще ему было интересно, пойдет ли из паука, неожиданно совмещенного в одной точке с прутьями, кровь.

Не пошла. Но паук снова взвыл, на этот раз не перед нападением, а перед смертью. Агонизируя, он начал расплываться, снова возвращаться в образ тумана.

Лекс моргнул.

В комнате сработала пожарная сигнализация, из форсунок в потолке брызнула жидкость, заставляя гибнущего хищника оставаться в твердой форме.

Повинуясь интуиции, Лекс поднял руку и положил ладонь прямо на жвала, сжимающие его плечо.

Умирая, паук что-то отдал мальчику. Свою силу или свою душу? Лекс не знал, что именно, но почувствовал, как трофей перелился в него, сросся с его сознанием.

Лекс моргнул.

Субаху

Сияние окружало его, проникало внутрь, вызывало безудержный восторг. Он сам был источником сияния. Он, сидящий в позе лотоса, сиял, и лучи его просветления распространялись повсюду.

Но больше не происходило ничего. Субаху всмотрелся внутрь себя и не почувствовал умиротворения. Оно было где-то близко, но не здесь.

Это была не нирвана, а лишь путь к ней.

Субаху не вставал. Он знал, что его движение к цели не имеет ничего общего с физическими действиями, которые он совершит или не совершит. Важна только его сущность, его душа, стержень, который позволяет ему добиваться желаемого.

Он лишь открыл глаза и осмотрелся.

Весь мир вокруг заполонило сияние. Всепоглощающее.

Но сколь долго он бы ни сидел в ожидании чего-то большего, не происходило ровным счетом ничего. Что-то осталось незавершенным. Нужно было сделать что-то еще. Смыть грехи предыдущих реинкарнаций, возможно. Но он не знал – как? Длинный путь, через перерождения, его не устраивал. А коротким – его не пускали. Кто-то не пускал. Кто-то остановил его в преддверии цели.

Его мир сиял.

Субаху не злился, не отчаивался, ибо знал, что лишь хладнокровие и спокойствие могут удержать его хотя бы здесь, так близко от цели. Он не мог сказать, что его душа абсолютно умиротворена, иначе нирвана уже бы приняла его.

* * *

Через вечность пришла боль. Странная размытая боль по всему телу, которого он вообще не должен был сейчас чувствовать. Отупляющая боль, которая не оставляла ни кусочка его кожи, его мыслей и чувств без внимания. Но несильная. Словно некто поджарил его, окунул в обжигающе холодную воду вперемешку с льдинками, избил тело тяжелым молотом, дал вдохнуть ядовитые испарения, напоил отравой и брызнул в глаза кислотой. А после этого дал обезболивающее.

Так не должно было быть. Но Субаху обрадовался. Это испытание. Он пройдет его, если надо, пройдет их много, но дойдет до самого конца. Лишь бы был путь.

Субаху закрыл глаза, ушел вглубь себя и продолжил медитацию. С болью не надо бороться. Пусть она борется сама с собой. Тогда и только тогда просветленный может чего-то достигнуть. Иначе, даже победив боль, он будет отброшен назад, к очередной череде реинкарнаций. Пусть боль победит себя сама. Дракон, кусающий свой хвост, – вот как сейчас Субаху представлял ее.

И когда, еще одну вечность спустя, боль ушла, она оставила после себя легкий привкус воспоминания и кусочек умиротворения. Словно некто, смертельно больной, умирающий, обрел мир и покой и отдал кусочек этого покоя юноше.

Субаху не стал отказываться. Он взял чужое умиротворение и добавил к своему. Теперь он стал еще ближе к цели.

* * *

Следующее испытание оказалось совсем простым. Напавший на него ракшас хотел заполучить его душу, но не выдержал сияния, что распространял Субаху вокруг себя. Не помогло даже то, что ракшас принял форму огромной гремучей змеи. Субаху сожрал его греховную душу, остановив ее дальнейшее падение в цепочке перерождений. Спас. Таким низким душам не надо перерождаться, они только добавляют свою боль и отчаяние в любой из миров, замедляя других на пути к нирване.